Ив Престон 
Поколение справедливости

Потерянные поколения – 2

предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=27305888
«Ив Престон Поколение справедливости»: 2017
ISBN 978-5-17-098034-5
Аннотация

«Не пытайтесь что-либо утаить от профайлера – это будет расценено как сопротивление Справедливости» – так говорят на каждом тесте, экзамене, собеседовании… И допросе.
Мой друг как-то сказал, что страх предстать перед лицом Справедливости навсегда изменил для Свободного Арголиса значение слова «секрет». Но человек не может жить без секретов. Каждый молчит о чем-то своем. Чьи-то секреты опасны, чьи-то совершенно безобидны. Каждому есть что прятать, и я не исключение.
Но когда завеса тайны исчезает, приходится иметь дело с последствиями. И никогда заранее не знаешь, насколько разрушительными они могут быть.

Ив Престон
#Поколение справедливости

Серия «#ONLINE-бестселлер»

© Ив Престон, 2017
© М. Козинаки, фотография на обложке, 2017
© А. Шульгина, модель на обложке, 2017
© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Часть первая
Статус: пациент доктора Константина

#Глава 1

Глаза слезятся из-за едкого дыма, застилающего переулок.
Пуля, просвистевшая мимо уха, окончательно убеждает в том, что стрельба ведется на поражение. Продолжая бежать, я оборачиваюсь, несколько раз стреляя наугад, даже не пытаясь прицелиться: дымовая завеса надежно скрывает преследователей. Но я все равно прислушиваюсь, в надежде на вскрик раненого – но слышу лишь, как одна из выпущенных пуль задевает кирпичную кладку.
Хриплый голос Альмы в правом наушнике звучит неожиданно громко. «Дальше без меня. Я… Я ранена, – говорит она, задыхаясь, – не могу идти». Эти слова заставляют меня выругаться сквозь сжатые зубы. Пат и Паула остались без прикрытия, и, кажется, мне тоже долго не продержаться…
Петляя под выстрелами, удается добежать до угла дома. Сильный рывок – кто-то дергает меня в сторону, швыряя к кирпичной стене. Какого черта?!
– Спокойно. – Передо мной стоит Риц; он тяжело дышит. – Там, дальше, линия огня снайпера. Не пройдем. Сколько шло за тобой?
– Четверо… может, больше. Ни черта не видно, – говорю я, тоже пытаясь отдышаться. – В переулке задымление, пришлось отстреливаться вслепую.
– Постреляешь еще немного? – Риц ухмыляется. – Снайпер нас не пропустит. Придется возвращаться через этот переулок и идти в обход. Прикроешь меня. – Он переводит оптический прицел своей винтовки в режим тепловидения. – На счет «три».
Но, как только Риц размыкает губы, чтобы сказать «три», все останавливается. Мир вокруг меня застывает в одном мгновении, замирает и сам Риц, – и это может означать только одно: миссия провалена.
Разочарованно застонав, я закрываю глаза. Аккуратно вытаскиваю из ушей уменьшившиеся наушники, жду несколько минут, пока противное головокружение утихнет, и лишь затем снимаю визор. Не самый мягкий выход из рендера. Открывать глаза я не тороплюсь. Тяжело возвращаться в реальный мир – ведь только что благодаря рендеру я вновь стояла на ногах, вновь могла бежать…
Но это были даже не мои ноги .
Резко выдохнув, я наконец решаюсь открыть глаза – и в очередной раз отмечаю, насколько блеклым после рендера кажется все вокруг. И дело даже не в цвете – здесь, в «комнате видеонаблюдения», как ее называет Виктор, цвета нет вовсе: светло-серые стены, ровные ряды выключенных экранов над полупрозрачным столом интерфейса, матово-черные высокие блоки серверов, составленные в широкий круг, в центре которого сейчас я нахожусь… Реальный мир, встречающий на выходе из рендера, кажется мне ненастоящим, словно иллюзия, при создании которой что-то потеряли, упустили из виду, не довели работу до конца, – и теперь все выглядит плоско и двухмерно.
Но здравствуй, реальность. Я все еще сижу в кресле-каталке, потому что мои ноги сломаны. Пока что я не способна даже встать – а Кондор сказал, что я вернусь в отряд только тогда, когда смогу выдерживать прежние нагрузки, смогу бегать так же быстро и бить так же сильно, как и раньше. Вдобавок своими неосторожными словами я разозлила его, разозлила Стратега , и это стоило мне свободы. Покину уровень, на котором расположен медблок доктора Константина, – и меня сразу же исключат из Корпуса.
Я застряла здесь, но в этом не только моя вина.
Кто-то пытался меня убить.
И этот «кто-то» почти преуспел: после падения с высоты в четырнадцать метров можно и не выжить. Отряд все еще считает, что я пострадала в результате несчастного случая на тренировке, и лишь одна Солара, наш командир, знает о том, что произошедшее вовсе не было случайностью. Доктор Константин говорит, что мне повезло, легко отделалась, что все могло быть намного хуже…
«Все могло быть намного хуже». Я вымученно улыбаюсь и киваю, когда Константин в очередной раз повторяет эту фразу, думая про себя, что это ни успокаивает, ни облегчает мое состояние. Когда тебе плохо, подобные слова способны вызвать лишь раздражение.
Наушники из комплекта для рендера, лежащие на раскрытой ладони, кажутся всего лишь двумя круглыми кусочками белого пластика, а ведь именно они делают иллюзии рендера такими реалистичными, воздействуя на мозг, дополняя и подменяя сигналы ото всех органов чувств. Но на этом их возможности не заканчиваются – с помощью наушников можно еще и записывать свои ощущения, чтобы кто-то другой потом смог пережить их, как собственные. В памяти сразу всплывает тот день, когда я узнала об этом: Кондор заставил меня сражаться с тремя близнецами. Стоило сойти с мата – и я раз за разом чувствовала чужую боль. Меня передергивает: невольно вспоминается ощущение сломанных ребер.
Пытаясь помочь мне вернуться в отряд, мои друзья нашли интересный способ применения рендера. Берт, маленький умник, создал для этого специальную программу: во время тренировок в рендере кто-то из нашего отряда записывает все, что чувствует, после чего программа синхронизирует данные, полученные с наушников, с видеорядом, вытянутым из памяти визора, – и персональный сценарий для рендера готов.
Так я могу влезть в чужую шкуру. Ходить чужими ногами, смотреть чужими глазами… Только что я была Клодом. Клод гораздо выше меня, поэтому ощущения были очень странными: впервые я могла посмотреть свысока даже на тех курсантов, на которых привыкла смотреть снизу вверх. Но я не просто видела то же, что и Клод, – я дышала вместе с ним, чувствовала, как бьется его сердце, чувствовала, как во время бега болит колено, ушибленное при неудачном приземлении…
На этой тренировке отряд не справился с заданием. Уцелели только Риц и Клод – и, хоть у них и был шанс добраться до контрольной точки, сценарий рендера был прерван. Из семерых членов отряда только двое были способны продолжать бой. Критические потери в личном составе – провал миссии.
Я убираю визор и наушники в чехол, кладу его на колени и осторожно провожу кресло-каталку между двумя серверами, стараясь не зацепить их, выезжая из круга. Подкатившись к столу перед экранами, я отключаю от компьютера «наблюдателя» планшет Берта. В нем хранятся сценарии для рендера, но без мощного компьютера они бесполезны.
Однако я приезжаю сюда каждый день не только ради компьютера.
Снова оглядев комнату напоследок, я в который раз обращаюсь к своей невидимой собеседнице: «Ты здесь? Ты меня слышишь?» – но не получаю никакого ответа.
Две недели. Малодушная молчит уже две недели. Но прежде нам все-таки удалось поговорить.

* * *

В нем есть что-то настораживающее – к такому выводу я прихожу, наблюдая за доктором Константином, за тем, как он работает. Он весь какой-то… ненастоящий? Это точно не самое подходящее определение, он скорее слишком неестественен , больше напоминает идеальный в своей сложности механизм, чем человека. Особенно это сходство проявляется в том, как он двигается, как держит себя: неестественно  выпрямленная спина, неестественно  четкие, выверенные движения, ни единого лишнего жеста. Напряжение никогда не покидает его, он постоянно собран, как… как…
«Как зверь перед броском», – всплывает у меня в голове странное сравнение. Откуда оно взялось? Я даже не до конца понимаю, что оно значит, но откуда-то знаю, что оно хорошо подходит для описания Константина.
В тот день, когда малодушная впервые связалась со мной, разговор у нас не задался: меня сразил приступ боли из-за того, что я перенесла часть веса на сломанные ноги, чуть было не наступив на них, поэтому пришлось срочно покинуть «комнату видеонаблюдения» и вернуться в медблок. Константин дал обезболивающее, только взяв с меня обещание провести всю следующую неделю не покидая пределов медблока.
О, тот случай по-настоящему вывел его из себя. «Я слишком много времени потратил на твои ноги и не позволю испортить мою работу», – с трудом сдерживаемая ярость почти превратила его голос в шипение. Кажется, я умудрилась задеть Константина за живое. Тогда мне даже показалось, что он отреагировал так бурно из-за того, что слишком ревностно относится к результатам своего труда, но понимание настоящей причины пришло лишь спустя несколько дней наблюдения.
Доктор помешан на порядке: в его медблоке у каждой, даже самой маленькой вещицы есть свое постоянное место. Константин исправил мои ноги, починил меня, навел порядок , а я чуть было не нарушила его вновь.
Но, даже несмотря на такой интересный объект для изучения, неделя тянется невероятно долго. Кондор почти не преувеличивал: это место действительно чем-то похоже на тюрьму.
В медблоке есть «часы посещения», и посетитель может быть только один – день, когда меня сюда поместили, был исключением. Константин сказал, что на этом уровне предусмотрена очень сложная система безопасности, и попросил меня составить список возможных посетителей. Вписывая имена членов своего отряда, я вдруг вспомнила день, когда оказалась здесь впервые, очнувшись в этом медблоке после смерти Гаспара, и вслух заметила, что тогда мне удалось уйти отсюда, и никакая система безопасности не пыталась меня задержать. Константин с легкой улыбкой ответил, что покинуть этот уровень очень просто, но вот без браслета, данные которого внесены в систему безопасности, попасть сюда невозможно.
Нет ничего хуже тюрьмы с дверями, открытыми нараспашку.
Я могу покинуть медблок в любое время и отправиться куда угодно – но тогда у меня не останется ни единого шанса на возвращение в отряд. Вспомнив расписание своего отряда, я с грустью осознаю, что каждый день они ко мне приходить не смогут: «часы посещения» порой совпадают по времени с тренировками у Кондора. Вдобавок «часы посещения» автоматически отменяются, если доктора Константина нет на уровне, а днем он отлучается довольно часто.
У Константина есть комнаты на уровне Нулевого поколения, что находится прямо над нами, но туда он поднимается только на ночь. Порой бывает так, что я засыпаю, когда доктор еще работает; просыпаюсь – а он уже сидит за своим столом, правда, в другом костюме.
Помимо доктора, здесь еще есть свита – так я называю про себя трех его ассистенток, тихих, невыразительных и незаметных. Они поддерживают порядок в медблоке – действительно, не главному же доктору Корпуса перестилать постели, мыть полы и вытирать пыль. Они приносят горячую еду из столовой Нулевого поколения для меня и Константина. Если же доктор собирается покинуть уровень, одна из них остается на дежурстве, а остальные бросают все свои дела, чтобы пойти вместе с ним.
Все, что может предложить медблок пациенту, – это кровать, небольшая тумбочка для личных вещей и тесный санузел. Мне же предстоит провести здесь два месяца. Константин даже предложил перебраться в жилую комнату свиты, как только немного поправлюсь, но я сразу же отказалась. Черт с ними, с условиями. Константин разговаривает со мной хотя бы изредка, тогда как свита в своей молчаливости способна сравниться с силентами, которые вообще не говорят .
Я пытаюсь отвлечься от осознания собственной беспомощности, изучая лицо одной из них, пока та помогает мне перебраться в кресло-каталку, – но так и не могу уловить ни единой эмоции. Вот кому стоило бы пойти в диверсанты.
Говорю «спасибо», но в ответ получаю всего лишь кивок.
Меня так и подмывало поинтересоваться у Константина, почему его ассистентки такие странные, но сегодня ответ нашел меня сам. Доктор сообщил, что мне придется провести почти весь день в одиночестве, потому что он и его помощницы отправляются на уровень Справедливости, чтобы провести плановый осмотр профайлеров. Вот по какому принципу доктор собирал свою свиту: ему были нужны люди, способные провести целый день в окружении профайлеров, улавливающих каждую мысль, каждую эмоцию всех, кто находится рядом. Теперь понятно, почему свита чем-то напоминала мне силентов, чьи эмоции настолько тихие, что профайлеры на них даже не реагируют.
Константин покидает медблок, и я тяжело вздыхаю: сегодня у Кондора занимается другой отряд, и ко мне мог прийти кто-то из друзей…
Впрочем, есть у меня и другие дела.
Неделя постельного режима, обещанная Константину, истекла. Я могу вернуться в комнату связи.
Я подумала, что у меня будет больше шансов застать малодушную, если приду примерно в то же время, что и в прошлый раз, и сомнениям удается догнать меня только тогда, когда я уже оказываюсь у двери.
А почему ты, Арника, решила, что там, в другой комнате связи, снова окажется именно та девушка? Что, если малодушные, например, дежурят в комнате связи по очереди и сегодня там будет кто-нибудь другой?
Но я ведь ничего не узнаю, если так и останусь по эту сторону двери, верно? Набравшись решимости, я осторожно заезжаю внутрь, и в помещении тут же загорается тусклый свет. Оглядываюсь по сторонам, не зная, что делать дальше.
– Эй? – Я чувствую себя довольно глупо, обращаясь к пустоте. – Ты здесь?
Никакого ответа.
Я замечаю синюю панель с двумя переключателями, про которую говорила малодушная. Подъехав к ней, я уже наклоняюсь, собираясь включить подачу энергии на компьютер, но тут у меня возникает неожиданная догадка. Убрав руку от панели, я подкатываюсь к столу под экранами и вновь прикасаюсь к нему, активируя интерфейс управления. На гладкой поверхности высвечивается уже знакомая мне надпись: «Работа в аварийном режиме. Подключите основной источник питания». Выждав пару минут, усиленно делая вид, что ищу резервную панель подачи питания, я наконец нахожу ее и щелкаю переключателями.
Интерфейсный стол прекращает мигать, его подсветка становится ярче, и на мониторах поочередно, начиная с верхнего ряда, появляется надпись «нет сигнала». Я перевожу взгляд с одной проступающей надписи на другую, все надеясь, что следующий монитор точно загорится, что я смогу увидеть малодушную…
Двадцать девять бункеров. Двадцать девять мониторов – и «нет сигнала» на каждом.
– Ты снова здесь. – Я не могу сдержать невольный выдох облегчения, когда слышу уже знакомый голос. – У тебя ушла неделя на то, чтобы найти панель питания?
Малодушная заблокировала видеосигнал со своей стороны. Предусмотрительно.
– Я нынче немного неповоротлива, как видишь, – усмехаясь, отвечаю я, и тут же запоздало понимаю, что в саркастичном вопросе звучала и толика беспокойства. Вспомнив, как закончился наш первый разговор, – я покинула эту комнату, чуть не воя от боли, – считаю нужным добавить: – Мне… нездоровилось. Но теперь уже лучше.
– Могу я… – голос звучит нерешительно, – могу я спросить, что с тобой случилось?
– Неудачная тренировка. – Я тяжело вздыхаю, зная, что моя собеседница, скорее всего, не оставит это без внимания, и осторожно осматриваюсь, пытаясь прикинуть возможное местоположение камеры. Не смогу сосредоточиться на разговоре, пока не пойму, откуда за мной наблюдают. За прошедшую неделю я много раз представляла себе нашу беседу, даже продумала вопросы, которые хотелось бы задать, – и, как назло, все вылетело из головы.
– Аварийный режим, – высказываю я вслух свою догадку, чтобы сменить тему. – Это он привлек твое внимание? Так  ты узнала, что я здесь?
Едва слышный смешок подтверждает мое предположение.
Камер две: панорамная над кругом серверов и едва заметная между первым и вторым рядами экранов. Полный охват, никаких слепых зон. Если у малодушной есть доступ к камере на потолке, то мне не спрятаться от ее взгляда.
– Не считая тебя, посетители здесь были только однажды. С одним лицом на двоих.
«На троих», – мысленно поправляю я ее. Близнецы.
– Любопытные. – Девушка неожиданно хихикает. – С такой очаровательной самоуверенностью пытались разобраться, как здесь все работает, в этом зале… Но у них не вышло.
– А ты знаешь? Как здесь все работает?
Очередной смешок.
– Иначе бы меня здесь не было.
– Ты не стала им помогать. Близнецы не знают о тебе, – медленно говорю я. – Никто… никто не знает о тебе.
– Зачем мне было обнаруживать себя? – искренне удивляется малодушная. – Люди говорят множество интересных вещей, когда думают, что их некому услышать.
– Но ты заговорила со мной.
Молчание длится ровно столько, что я успеваю трижды пожалеть о сказанном и испугаться, что малодушная опять отключилась.
– Ты плакала, – наконец отвечает она едва слышно. – А я… Я не из тех, кто остается в стороне, если способен прийти на помощь. Не могу просто наблюдать за тем, как кто-то плачет.
Кровь приливает к лицу. Я так и предполагала, что малодушная выдала себя только потому, что пожалела меня, но сейчас я как никогда понимаю Кондора, который вышел из себя во время нашего последнего разговора; теперь и мне знакомо жгучее чувство, приходящее вместе с напоминанием о моменте слабости.
«Ту мирную жизнь, от которой вы сбежали в антитеррористический отряд?»
Ослепленная обидой, я бросила эти слова в лицо Кондору, даже не думая о том, что говорю. Я не имела права обращать против него слова, услышанные в тот день, ведь тогда Кондор открылся мне, рассказав намного больше, чем хотел бы рассказать кому-либо, – но только потому, что там был профайлер, Агата, которая одним своим присутствием вывернула его память наизнанку.
Один удар от того, кого считаешь если не другом, то союзником, ранит сильнее десяти ударов врага.
Малодушная – враг. Должна им быть. Но почему я не чувствую ни капли враждебности с ее стороны? В ее голосе нет ни настороженности, ни опаски – лишь сочувствие и легкое любопытство.
– Извини, если задела. – Голос малодушной едва слышен. – Думаю, на этом наш разговор стоит закончить.
– Подожди! – восклицаю я, но она успевает отключиться.
Я упустила ее.

#Глава 2

Константину всего лишь двадцать семь, а на его сером отглаженном жилете уже красуется эмблема Главного доктора Корпуса. Но это лишь формальность, ведь на самом деле он Главный доктор для всего Свободного Арголиса. Нападение на город застало нас в научном центре, поэтому среди Нулевого поколения есть и врачи, много врачей – но только у Константина есть очень важное Знание, которым больше не владеет никто. Он не просто доктор, а хирург, единственный хирург в Свободном Арголисе. Это Знание досталось ему от дяди, который умер несколько лет назад, и Константину пришлось занять его место. Для Корпуса он всего лишь выполняет настройку лечебных модулей и руководит плановыми осмотрами, главные же его пациенты – это Нулевое поколение, которые такие же Несовместимые, как и я.
Они редко здесь появляются, но им и незачем, ведь уровень Нулевого поколения находится прямо над нами, и там оборудован собственный медблок, который Константин регулярно навещает. О нем я узнаю из разговора Константина с немолодой женщиной; резкая боль в шее заставила ее спуститься сюда, не дожидаясь очередного визита доктора. Осматривая ее, Константин терпеливо отвечает на вопросы, которые явно звучат не в первый раз: да, приходится работать на техническом уровне, нет, я не могу покинуть этот уровень насовсем, ведь для склада лекарств и для медицинской техники нужна непрерывная подача энергии, а на этом уровне есть резервный генератор, Советник Анна, вы же и сами это знаете, следующий уровень с автономным электроснабжением – это зал Ускорения, а до него вам добираться будет еще сложнее, у вас снова воспаление мышц, держите мазь и наконец-таки отрегулируйте у себя вентиляцию, чтобы ваша шея больше не страдала; нет, простите, с этим я уже помочь не смогу, вам стоит обратиться к ремонтникам.
Советник Анна.
У меня вырывается смешок, и я поспешно закрываю рот рукой: от рабочего места Константина меня отделяет лишь тонкая ширма. Советник Анна. Это она ополчилась против Кондора и стала распускать про него слухи после того, как он отказался распивать с ней чаи в приватной обстановке. Берегитесь, доктор.
«Повезло же этим Ускоренным, никаких проблем…» – тяжело вздыхает Советник Анна, покидая медблок.
Повезло ли?
Два часа – именно столько понадобилось Альме, чтобы срастить в модуле ноги, сломанные на неудачной тренировке. Два месяца – столько, если не больше, понадобится мне и любому другому человеку, который не подвергался Ускорению и поэтому не смог получить профиль совместимости для лечебного модуля. Благодаря технологиям погибшего Терраполиса Ускоренные срезают путь везде, где это возможно, и даже первые четырнадцать лет жизни проносятся для них всего лишь за два месяца.
Все свои девятнадцать лет я прожила день за днем и сейчас впервые сожалею об этом так сильно. Думая о том, каково это – быть Ускоренной, я порой даже радовалась, что оказалась слишком взрослой для программы. У меня остались обрывки воспоминаний о той, прежней жизни, и самое главное, самое ценное из них – мама; я могу вспомнить ее рядом со мной в научном центре, я могу вспомнить ее здесь, уже силентом…
Я могу вспомнить день, когда ее не стало.
Появись я на свет на пару лет позже, будь совсем младенцем, когда мы попали сюда, – меня бы поместили в Ожидание, потом отправили бы на Ускорение… И не было бы этих воспоминаний. Я могла и вовсе лишиться прошлого, – как те дети, ускоренные уже после Бунта малодушных, чьи личные файлы в своем большинстве повреждены.
Бунт малодушных случился на девятом году существования Свободного Арголиса, семь лет назад. Мне тогда было двенадцать. А были ли дети среди сбежавших малодушных? Голос, звучащий из динамиков в «комнате видеонаблюдения», явно принадлежит девушке не младше меня. Интересно, она из тех, кто сбежал во время Бунта, или же из числа перебежчиков, о которых говорил Кондор? Она Ускоренная? Или же…
Она может быть одной из Несовместимых. Если она не подвергалась Ускорению, то я ведь могу знать ее, по Школе… Может, мы вместе учились? Она увидела меня здесь, узнала и поэтому решила помочь?
– Кос, нужна твоя помощь! – Я вздрагиваю всем телом, когда чей-то возглас выдергивает меня из размышлений.
Скрежет отодвигаемого стула – Константин резко встает из-за рабочего стола. Слышу шум, но ничего не вижу: если раньше кровати пациентов отделялись от рабочего места Константина старинной резной ширмой, сквозь которую можно было что-то увидеть, то теперь на ее месте стоит тканевая ширма, высокая и даже не пропускающая свет. Я откидываюсь на подушке, сожалея, что ширма стоит слишком далеко для того, чтобы я могла дотянуться и отодвинуть ее.
– Ты в порядке? – Это голос Константина, и он… Он взволнован? Это на него не похоже. – Что случилось?
– Фаррух – идиот. Вот что случилось. – В резком, сердитом ответе я узнаю капрала Линкольн.
Ширму наконец-то отодвигают, и я могу видеть, как два капрала, облаченные в форму с нашивками помощников Справедливости, затаскивают в медблок носилки, на которых лежит…
Профайлер. Худой парень с седыми волосами, на котором почему-то надет визор.
Скрестив руки на груди, Линкольн наблюдает за тем, как капралы перекладывают профайлера с носилок на кровать и уходят, не произнеся ни слова. Я же смотрю на руку в неаккуратно засученном рукаве белого свитера, которая безвольно свешивается с кровати, почти касаясь пальцами пола. Ее бережно перехватывает за запястье одна из ассистенток Константина, которые вдвоем внезапно материализуются рядом с кроватью, – я даже не слышала, как они вошли.
– Он без браслета, – замечает ассистентка, вопросительно глядя на Константина, а я понимаю, что прежде не слышала ее голоса.
– Это произошло во время активации? – Обращаясь к Линкольн, Константин наклоняется над профайлером, защелкивая на его руке собственный браслет. Девушка качает головой с мрачным выражением лица.
– Уже после. Фаррух додумался перевозить его в одном лифте со свежим силентом. – Линкольн закатывает глаза, увидев явное непонимание на лице Константина. – Позавчера казнили малодушную. Что, опять все пропускаешь?
Все внутри меня замирает. Казнь. «Я спрятал твой секрет» – вот что сразу приходит мне на ум при этом слове, «я спрятал твой секрет» – и малодушный из Нулевого поколения, который знает жесты, что я использовала в работе с силентами; малодушный, который покончил с собой после того, как увидел меня в форме Корпуса в изоляторе Справедливости. Кого же казнили на этот раз? Услышав «малодушная», я в первую очередь думаю о своей собеседнице из «комнаты видеонаблюдения», которая молчит уже две недели, но тут же отметаю эту мысль. Ее не могли поймать. Она в другом бункере. Она молчит всего лишь потому, что не хочет со мной разговаривать.
– Много работы, – лаконично отвечает Константин, опуская взгляд в поднесенный ассистенткой планшет, где сейчас отображаются показатели, считываемые браслетом. – Так что там с Фаррухом?
– Фаррух решил, что если профайлер еще не пришел в себя после активации, то ему все равно, с кем ехать в лифте. Два гудка, электричество отключается, лифт застревает, мальчик приходит в себя, и вот… – Линкольн прерывисто вздыхает. – Боюсь даже представить, что он увидел.
– А что… – Голос звучит хрипло, и я прочищаю горло. – А что он мог увидеть? – спрашиваю с любопытством. – Я слышала, что профайлеры почти не воспринимают чувства силентов… разве это не так?
Линкольн и Константин обмениваются взглядами.
– Не воспринимают, – медленно говорит Линкольн, глядя на профайлера. – Но он столкнулся со свежим  силентом. Малодушная… она пока еще помнит, как ее казнили, помнит, как становилась силентом. И мальчик прочувствовал каждую секунду ее казни на себе. И…
– Его способности были активированы, но он еще не успел пройти настройку, – заканчивает вместо нее Константин. – Он еще не различает реальность и воспоминания.
Я холодею, лишь на мгновение представив себе, что могла чувствовать малодушная во время казни. Страх. Осознание того, что сейчас потеряешь все, что делает тебя тем, кто ты есть, – а затем красный проциновый туман разъедает твою память и растворяет чувства. И для профайлера все повторяется снова и снова, а он даже не в силах осознать, что это в прошлом, что это произошло не с ним, с кем-то другим…
– Фарруху еще повезло, что после активации он не стал снимать с него ни визора, ни наушников, – замечает Линкольн. – Мальчик вдруг начал задыхаться, кашлять, будто дышит процином…
– И Фаррух догадался схватиться за планшет и отправить его в обморок, – нахмурившись, вновь договаривает за нее Константин. – Не самая лучшая идея. Слишком грубо. Наушники тоже все еще на нем? Сними их, – обращается доктор к своей ассистентке. – И визор тоже.
Я не могу сдержать пораженного выдоха, увидев лицо профайлера целиком. Он еще совсем ребенок, на вид ему и пятнадцати нет. Явно только-только после Ускорения.
– Снотворное из синего флакона, двойная доза, – негромко говорит Константин второй ассистентке, продолжая наблюдать за профайлером. – Проспит часов двадцать. Посмотрим, каким он будет, когда проснется. Кендра займется им.
Линкольн облегченно выдыхает.
– Позаботься о нем, ладно? – Она просительно смотрит на доктора. – А мне пора идти. Нужно устроить взбучку Фарруху.
– Не так быстро. – Константин останавливает ее жестом. – Сначала ты покажешь мне свою левую руку.
Капрал машинально отступает назад, отводя руку за спину, и я вспоминаю, что Линкольн сломала ее в Пляске, когда вдруг включились все четыре сценария.
– Только не говори, что ты уже вернулась к тренировкам. – Константин хмурится. – Рано еще.
– Тогда не скажу. – Девушка беззаботно пожимает плечами.
Гудение – это вибрирует браслет Константина. «Личные апартаменты», – раздается механический женский голос из динамиков планшета в руках доктора. Он на мгновение застывает на месте, и на его лице проступает явная тревога. Он кивает свите, и те начинают суетиться, собирая медикаменты.
– Лотта чувствует себя хуже? – наблюдая за Константином, с беспокойством спрашивает Линкольн. – Очередной приступ?
– Когда я осматривал ее утром, все было в порядке, – отзывается доктор, вытаскивая из ящика стола небольшой кейс с эмблемой Главного доктора Корпуса. На пороге медблока появляется третья ассистентка с похожим кейсом.
– Тогда я загляну завтра…
– Даже не думай. – Выпрямляясь, Константин со строгим видом наставляет на Линкольн палец. – От осмотра тебе не отвертеться. Сядешь и дождешься моего возвращения. Линкольн, это Арника…
– Знакомы, – обрывает его Линкольн. – Беги к Эль, я подожду, – говорит она гораздо мягче, усаживаясь на свободную кровать между моей и той, где сейчас лежит профайлер. Она провожает взглядом ассистенток Константина, которые вслед за ним выходят из медблока.
– Порой они меня даже пугают, – вполголоса признается она сразу же после их ухода. – Настолько невыразительны и незаметны, что моя память наотрез отказывается запоминать их имена. И где только он их нашел…
– Да, свита очень странная, – замечаю я.
– Свита? – поднимая брови, переспрашивает Линкольн.
– Потому что… ну… они везде ходят за ним… – Я заминаюсь, пытаясь понять, как объяснить это слово, ведь его значение я знаю только примерно.
– Разные книги? – улыбаясь, приходит мне на помощь капрал.
– Разные книги, – с облегчением соглашаюсь я.
«Мы читали разные книги» – фраза, что довольно часто звучит в Свободном Арголисе. Последний Школьный год выдвигает обязательное требование: прочитать пятьдесят две книги, по одной на неделю. Некоторые из них были написаны давным-давно, еще в Старом Мире, и именно они казались мне интереснее остальных, пусть там и встречались слова и выражения, которые сейчас уже не используются. Незнакомые слова можно было поискать в Архиве, но я чаще старалась понять их значение из смысла всего предложения. Истории родом из Старого Мира могли быть разными – серьезными и забавными, веселыми и грустными, – но чтение любой из них заканчивалось для меня тихой печалью о мире, которого больше нет.
В Школе нам говорили, что каждая прочитанная книга – это еще одна прожитая жизнь, и кто-то из моего класса однажды спросил, почему тогда в обязательный список внесены истории, написанные в Старом Мире? Зачем нам жить в мире, которого уже не существует? Если нам нужно узнать как можно больше о внешнем мире, то зачем мы читаем книги, которые дают информацию, утратившую актуальность полтора века назад? Ответ учителя почему-то надолго врезался мне в память.
«С течением времени меняются лишь декорации, но не люди. Люди остаются прежними».
Совет переделывал список обязательных книг из года в год, и это привело к тому, что каждый из нас порой использует слова или выражения, которые могут быть понятны только одному Школьному выпуску. Я как-то спрашивала у Кондора, не будет ли наша речь привлекать ненужное внимание, когда мы окажемся в Арголисе, но он, отмахнувшись, сказал, что первые разведывательные отряды смешаются с общиной ретроградов, а там именно так и разговаривают.
– Как твои ноги? – внезапно спрашивает Линкольн. Очнувшись от воспоминаний, я понимаю, что все это время она с любопытством наблюдала за мной.
Я опускаю взгляд на ноги, которые сейчас не накрыты одеялом, и понимаю, что могло вызвать вопрос: сейчас на них надеты гигантские сапоги, доходящие почти до колен.
– Это на всякий случай. Я… беспокойно сплю в последнее время.
Оказавшись в медблоке, я почему-то стала очень плохо спать. Константин, разбудив меня как-то утром, сказал, что я во сне металась на кровати и непременно свалилась бы на пол, не разбуди он меня вовремя. Доктор предположил, что это, скорее всего, побочный эффект от сочетания лекарств, которые я сейчас поедаю горстями, и сказал, что прерывать курс лечения нельзя и придется потерпеть до его завершения. Затем он откуда-то принес эти странные штуки, похожие на сапоги. Они фиксируются на икрах, позволяя мне самостоятельно перебираться с постели в кресло-каталку. Благодаря им я могу на несколько мгновений вставать на ноги, несмотря на переломы, – вся нагрузка моего веса уходит на икры, а ступни даже не касаются пола. Но самое главное: эти «сапоги» устроены так, что если я вдруг ударюсь во сне местом перелома или упаду с кровати, то не причиню никакого вреда ногам.
– Константину давно пора начать привязывать своих пациентов к кроватям, – с усмешкой замечает Линкольн. Я уже хочу ответить, что тогда вообще не смогу заснуть без снотворного, но вдруг понимаю, что капрал сейчас намекает на тот случай, когда я очнулась здесь после нервного срыва и, не дожидаясь доктора, сбежала из медблока, даже не подозревая, что нахожусь под воздействием стаба. Этот побег и привел меня к Линкольн, которая выступила в качестве помощника Справедливости на разборе инцидента с Максом.
– Не могу сказать, что хорошо знаю тебя, – вдруг говорит капрал, поворачиваясь ко мне. – Но ты как-то не сильно похожа на человека, который будет рисковать своей жизнью ради забавы.
– Я сломала ноги на тренировке, – нахмурившись, напоминаю я.
– Я не об этом. – Капрал кивком указывает на мои ноги. – А об этом. – Выразительно глядя на меня, она поднимает поврежденную руку и покачивает ею. – Тебе что, жизнь совсем не мила?
При чем здесь…
О нет.
Пляска. Бешеная Пляска. Вот что она имеет в виду.
– Виктор рассказал? – вылетает у меня, прежде чем я успеваю подумать.
– Виктор знал? – в свою очередь удивляется Линкольн. – Кто бы мог подумать, что он такой хороший лжец. Компьютер полигона зафиксировал браслет с идентификатором курсанта, и, будь Пляска в нормальном режиме, она бы сразу отключилась, так как у тебя нет допуска… – Капрал хмыкает. – Надо же. А ведь Виктор так убедительно делал вид, что впервые слышит о курсанте, который вздумал лезть в сломанную Пляску, и так расстраивался, что мы не можем посмотреть записи с камер, которые отключились из-за сбоя в программе полигона… – Видя мое напряжение, Линкольн ухмыляется, выдерживая паузу, прежде чем сказать: – Тебе повезло, что это обнаружилось только на днях. Формально, ты сейчас даже не курсант, так что за Пляску тебе не влетит. Обычно за поступки такого рода мы снимаем с курсанта баллы, а если что-то подобное повторяется – баллы снимаются уже со всего отряда. В этот раз штраф обойдет тебя стороной, тем более что тебе каким-то образом удалось разозлить Кондора до такой степени, что он отдал приказ, согласно которому тебе нельзя покидать этот уровень, так что… Думаю, ты уже достаточно наказана. Это место действует на нервы, не так ли? – Небрежным жестом она обводит помещение, пытливо всматриваясь в мое лицо.
Немного помедлив, я все же киваю в ответ. Действует. Еще как действует.
– Время здесь течет так медленно, что это сводит с ума, и тебе кажется, словно ты застряла здесь навечно, – нараспев произносит Линкольн, все так же наблюдая за мной. – Я ведь тоже Несовместимая, помнишь? – Девушка вновь хмыкает. – Так что я знаю, что сейчас творится в твоих мыслях. Ты думаешь: «Ну почему, почему Ускоренным для лечения достаточно пары часов, а мне нужны месяцы»? И эти мысли возвращаются к тебе снова и снова, и снова… – Она подается вперед. – Но тебе стоит помнить, что у Совместимости есть один существенный недостаток.
– Это какой же? – недоверчиво интересуюсь я, и Линкольн улыбается.
– Она дает обманчивое чувство собственной неуязвимости. Хотя, – мне достается скептический взгляд исподлобья, – судя по тому, что ты полезла на заклинивший полигон, тебе оно тоже было знакомо. Впрочем, у таких, как мы с тобой, оно улетучивается после первой же травмы. Отсюда ты выйдешь уже без него, что значительно увеличит твои шансы выжить на поле боя, ведь осторожность – очень важная черта для разведчика-диверсанта.
– Боюсь, что для диверсанта мне сейчас не хватает слишком многого. – Я криво усмехаюсь. – В этом списке есть и более важные вещи, например…
– Нет ничего важнее осторожности, – резко перебивает меня Линкольн. – Только она позволит сохранить жизнь тебе и тем, кто окажется рядом с тобой. Только она поможет дойти до конца нашего пути.
– А как же тогда понять, где заканчивается осторожность и начинается трусость? – спрашиваю я и тут же жалею об этом. Лицо Линкольн меняется, взгляд становится острее, и дежавю, сильнейшее дежавю накрывает меня с головой. Кондор. Я задала ему похожий вопрос – и он запер меня на этом уровне.
Пристальный взгляд Линкольн парализует меня, не позволяя даже шевельнуться, не позволяя произнести ни слова.
– Кажется, я начинаю понимать, почему ты полезла в Пляску, – медленно говорит она. – Ты пыталась сбежать от себя, от своих внутренних демонов, растворить их в адреналине… Ты хотела забыться.
Я холодею. Она может понимать мои чувства, как Несовместимый понимает другого Несовместимого, но это уже гораздо большее, чем обобщенное описание гнетущих ощущений от медблока. Линкольн понадобились считаные минуты и всего лишь несколько моих коротких реплик для того, чтобы влезть в мою голову.
– Откуда… откуда вы знаете? – с большим трудом выдавливаю я из себя.
– Ты умеешь читать лица, – говорит Линкольн. – Ты научилась этому, наблюдая за силентами… А я наблюдала за работой профайлеров. Я умею читать людей. Поэтому знаешь, что я тебе скажу? – Девушка мягко улыбается. – Хватит бежать. Разберись со своими демонами, курсант  Арника, пока у тебя есть время, потому что следующая попытка побега может стоить тебе жизни.
Я не выдерживаю зрительного контакта и разрываю его, переводя взгляд на свои ноги, но даже так мне не удается избавиться от ощущения, что Линкольн продолжает смотреть куда-то в глубь меня, что она видит все, что я пытаюсь скрыть.
Линкольн слишком проницательна. Слишком.
– Разберись со всем – и возвращайся в Корпус, – договаривает она.
– Не думаю, что Кондор захочет иметь дело со мной после того, что я ему наговорила, – едва слышно признаюсь я.
Смешок.
– Он… отходчивый. Поверь мне, он уже успел много раз пожалеть о своем решении запереть тебя здесь.
– Тогда почему я все еще не могу выбраться с этого уровня? – Вопрос, разумеется, риторический, но Линкольн открывает рот, чтобы ответить.
– Видишь ли… – начинает капрал и тут же замолкает, глядя на меня прищуренными глазами и явно обдумывая, стоит ли говорить вслух то, что она собиралась. – У Кондора сейчас… проблемы, – наконец решается она. – Слишком много глаз смотрит в его сторону.
Я внутренне подбираюсь. Судя по выражению лица Линкольн, случилось что-то действительно серьезное. Может, это как-то связано с малодушной, которую казнили?
– Я знаю, что у Кондора есть недоброжелатели среди Совета и приближенных к нему людей, – осторожно говорю я. Одна из них как раз ушла отсюда незадолго до прихода Линкольн.
– Недоброжелатели – не совсем верное слово. – Линкольн покачивает головой. – Все понимают, что Кондор незаменим. Это позволяет ему диктовать свои правила, ставить свои условия, которые будут неоспоримы. Но… есть люди, которые хотят ограничить его влияние. – Капрал заминается. – Например, командор Бенедикт, мой начальник. Слышала о нем?
Я качаю головой.
– Командор Бенедикт руководит помощниками Справедливости и отвечает за полицейский отдел Корпуса. Немного старше Кондора, тоже участвовал в войне Арголиса и Турра, после нее работал в полицейском участке на территории общины ретроградов, – капрал будто зачитывает досье с листа. – Официально он подчиняется Советнику по вопросам Справедливости, но в действительности, скорее, все совсем наоборот. Совет желал бы видеть в качестве Стратега именно Бенедикта, но его Знанию не сравниться со Знанием Кондора. Опыт полицейского против опыта командира антитеррористического отряда… Но командор Бенедикт все равно пытается тянуть одеяло на себя, ведь власть достается победителям, а пока что в случае нашего успеха этим победителем будет Кондор.
Предпоследняя фраза вызывает у меня улыбку.
– А при чем тут одеяло?
– Разные книги. – Линкольн тоже улыбается и тут же вновь становится серьезной. – Бенедикт пытается перехватить инициативу, ослабить позицию Кондора в глазах Министра, в глазах всего Корпуса. И… и, кажется, впервые ему это удалось.
– Как можно ослабить позицию Стратега? – недоверчиво спрашиваю я, вызывая у Линкольн тяжелый вздох.
– Есть вопросы, которыми постоянно задается каждый из нас, – тихо говорит она, глядя перед собой. – Вопросы, которые уже давно не произносятся вслух из-за боязни получить обвинение в лояльности к малодушию. Что сейчас происходит в Арголисе? Каким он стал за эти годы? Может, его уже не нужно освобождать, может, те, кто там остался, уже справились и без нас, и вся наша подготовка не имела смысла, разве ты не думала об этом хоть однажды? – Она вновь обращает взгляд ко мне. – Или же, наоборот, может быть, от нашего города уже остались лишь руины и нам уже некуда возвращаться? – Уголки ее рта печально опускаются. – Пытаясь выяснить хоть что-то, Кондор трижды отправлял разведчиков в Арголис. Никто не вернулся.
– Что, если их схватили? – Мой голос звучит неожиданно хрипло. – Они ведь могли выдать наше…
– Не могли. – Линкольн вновь вздыхает. – Каждый разведчик проверялся профайлерами… – Капрал запинается, закрывает глаза и только потом договаривает: – В том числе и на готовность раскусить капсулу с ядом в случае провала. Три разведывательные миссии – три провала. А Бенедикт… На прошлой неделе он вернулся из Арголиса.
– Что?! – Возглас получается слишком громким. – Неужели четвертая миссия оказалась успешной? – спрашиваю я уже намного тише, несмотря на то, что сейчас на уровне нет никого, кроме нас.
Капрал качает головой.
– Нет. Не миссия, – чеканит она. – Бенедикт действовал самовольно. Он раньше тренировал курсантов, которые рассчитывали попасть в диверсионно-разведывательные отряды, – вот и вытащил из Ожидания четырех «своих» капралов. Все четверо согласились пойти с ним, и никто даже не заметил их отсутствия… Плохая новость: город все еще захвачен. Хорошая новость: мы можем вернуться тем же путем, которым ушли. – Линкольн устало взъерошивает свои короткие волосы. Укол в сердце – жест напоминает мне Берта. – На территории общины ретроградов есть несколько подземных ходов, которые ведут за внешние стены города, их когда-то вырыли контрабандисты, чтобы переправлять за внешними стенами всякие незаконные вещицы из общины в общину, минуя центральную часть города. Общины никогда не были особо законопослушными, а вот центр контролировался очень строго… Обязательно попроси Кондора рассказать историю о том, как его отряд ловил этих ребят. – На лице Линкольн проступает усмешка.
– Не думаю, что он захочет рассказывать мне забавные истории из прошлого. – Я не удерживаюсь от тяжелого вздоха.
– Я же говорю, он отходчивый. – Линкольн хмыкает. – Ты ему нравишься. Думаю, Кондор уже и сам понял, что погорячился… вот только приказ уже внесен в систему и принят к исполнению. И он не может отозвать его, только не сейчас, когда Бенедикт наблюдает за каждым его шагом. Если Стратег отзовет собственный приказ, это сразу же привлечет внимание Бенедикта, и ты попадешь в его поле зрения. Он захочет узнать о тебе все, что только можно: кто ты, зачем нужна Кондору… И как тебя можно использовать против него, если возникнет такая необходимость. Люди Кондора, люди, которые ему преданы, сторонники среди Нулевого поколения… У Бенедикта на каждого есть досье.
– И зачем ты мне это говоришь? – Не сразу, но я все же решаюсь задать этот вопрос.
– Я не могу назвать себя человеком Кондора. – Линкольн прищуривается. – Но и не одобряю все эти игры за его спиной. Я уважаю Кондора. Его действительно есть за что уважать.
– Но Бенедикт… он ведь твой начальник.
– Я предана Справедливости, а не тому, кто хотел бы использовать ее в своих интересах. – Повернувшись, Линкольн смотрит на седоволосого юношу, который сейчас мирно спит, и на ее лице появляется улыбка, которую даже можно было бы назвать нежной. – Но знаешь, чем хороша Справедливость? Они, – кивок в сторону профайлера, – они ведь знают о тебе все, им известны все твои секреты, все твои слабости. И они никогда не используют это знание против тебя, если ты, конечно же, не нарушитель закона, – но даже тогда ты получишь наказание в соответствии со своим проступком. Ни больше ни меньше. Поэтому Бенедикту приходится рассчитывать только на себя, но он справляется и своими силами. Он хороший детектив, хороший полицейский. О, он здорово постарался, чтобы утереть нос Кондору! – Неприязнь в голосе Линкольн соседствует со странным восхищением. – Пять дней в Арголисе. Терабайты данных. Обновленные карты территории общины ретроградов – Бенедикт не покидал ее пределов, но сейчас нам и этого достаточно. И это только начало! Он провернул нечто… прежде невообразимое.
– Насколько невообразимое? – живо спрашиваю я, подаваясь к Линкольн.
– Совершенно невообразимое. Внедрение. – Линкольн вновь поворачивается ко мне. – Бенедикт вернулся один. Капралы остались в Арголисе.

#Глава 3

Холодно.
Я медленно иду по темному коридору, ступая босыми ногами по шершавому холоду бетону. Каждый шаг отдается в ногах глухой болью, но я уже привыкла не обращать на нее внимания. На мне – лишь тонкая больничная рубаха, поэтому я обхватываю себя руками, потирая плечи в попытке хоть немного согреться. Холодно…
Понимаю, что заблудилась, только когда коридор, прежде казавшийся знакомым, неожиданно заканчивается тупиком, заставляя остановиться в замешательстве. Куда же мне идти дальше? Заметив неприметную темную дверь с левой стороны от себя, подхожу к ней и дергаю за ручку, ни на что даже не надеясь, – но дверь внезапно открывается, позволяя лучам света вырваться в мрачный коридор. Я захожу внутрь, щурясь и заслоняясь от слишком яркого света, который бьет по глазам, мешая понять, где я оказалась. Свет становится менее ярким – или же глаза постепенно привыкают к нему, – и я убираю ладонь от лица…
То, что я вижу, заставляет тут же броситься обратно к двери, позабыв про боль в ногах, но уже слишком поздно: дверь закрывается с громким хлопком, и я не могу, не могу открыть ее вновь, ведь с этой стороны у двери попросту нет ручки!
Отступив назад, я осматриваюсь в надежде понять, как отсюда можно выбраться. Взгляд падает на кровать, небрежно заправленную серым одеялом. Над кроватью – узкая полка, на которой ничего нет. Взгляд скользит дальше, по стене, на которой что-то нацарапано, и натыкается на мягкое свечение силового поля, перекрывающего высокий проем.
Это камера изолятора Справедливости.
Я вновь оборачиваюсь к двери, надеясь увидеть ее открытой, но никакой двери больше нет, с трех сторон меня окружают лишь гладкие стены. Паника уже развернулась в полную силу, сотрясая мое тело крупной дрожью. Подойдя на негнущихся ногах вплотную к силовому полю, я пытаюсь высмотреть, что находится снаружи, и мне удается разглядеть силуэт Фарруха, сидящего за столом с мониторами.
– Меня не должно быть здесь! – кричу я что есть сил. – Это какая-то ошибка!
– Ошибаешься как раз ты, – слышу я голос, и принадлежит он явно не Фарруху. – Это именно то место, где тебе нужно быть.
– Но я ведь ничего не сделала!
Человек встает из-за стола и идет в сторону моей камеры. Он подходит достаточно близко к силовому полю, и, когда на его лицо падает свет из камеры, я застываю как вкопанная.
– Ты ведь ничего не сделала, – повторяет он за мной, подобно эху. Его лицо, его красивое лицо, что так хорошо мне знакомо, искажается гримасой ненависти. – Ты ведь ничего не сделала! – Его яростный крик бьет меня под дых сильнее любого удара.
– Меня не должно быть… – выдохнув, вновь начинаю я дрожащим голосом, чувствуя подступающие слезы, но внезапная вспышка осознания заставляет меня умолкнуть, не договорив. – Нет… Это тебя не должно быть здесь, – выговариваю я с большим трудом. – Ты… ты попросту не можешь быть здесь.
Стоит мне произнести это – и его лицо вновь становится спокойным.
– И я уж точно не стал бы ненавидеть тебя, верно? – Гаспар печально улыбается, отступая назад и скрещивая руки на груди. Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Все, что я могу, – лишь смотреть на него, понимая, что память уже теряет детали, размывая его образ. Я так старательно прятала воспоминания о нем, о том, как его потеряла, что они стали ускользать, растворяться…
Я замечаю какое-то движение у ног Гаспара и опускаю взгляд, чтобы увидеть небольшой огонек, пляшущий на правой штанине его комбинезона.
– Посмотри вниз, – говорю я, но Гаспар меня будто не слышит. – Посмотри на ноги! – Я повышаю голос, но Гаспар все так же продолжает смотреть на меня с печальной улыбкой на губах.
Ужас вырвал мое сердце из груди и засунул в горло, и теперь оно бьется там, больше не позволяя кричать. Я напрасно стучу кулаками по силовому полю – мерцающая завеса беззвучно отталкивает мои руки. Мне никак не помочь Гаспару, я не могу выбраться отсюда, а огонь поднимается все выше, разгораясь все сильней и сильней…
– Мне уже все равно, Арника, – шепчет объятый пламенем Гаспар, продолжая смотреть на меня.
Ему уже все равно. Он умер давным-давно, и ты это знаешь, ведь ты уже вспомнила, что потеряла его. Все, что происходит сейчас, – всего лишь твой кошмар, Арника.
Я знаю, что это сон, но понимание этого не делает менее реальным Гаспара, стоящего напротив меня, или же пламя, жар которого я могу почувствовать даже сквозь силовое поле; пламя, которое будто не причиняет Гаспару никакого вреда…
Мгновение – и Гаспар рассыпается облаком праха. Но огонь не исчезает; столп пламени становится еще больше, начиная медленно двигаться в мою сторону. Я отступаю назад, чувствуя бешеное биение сердца, которое стучит так громко, что по камере разносится эхо от его ударов. Я задыхаюсь, словно огонь уже успел выжечь почти весь кислород в помещении.
Откуда-то я знаю, что скоро пламя доберется до меня и никакое силовое поле не в силах остановить его.
Я задерживаю дыхание, зажмуриваюсь и закрываю глаза ладонью.
Жар опаляет мое лицо.
Просыпайся!
Размахнувшись, я с силой ударяю себя по щеке – и жар исчезает. Облегченно выдохнув, я открываю глаза.
Все еще не реальность.
Все та же камера, все то же силовое поле, но по другую сторону стоит уже другой человек.
– Я спрятал твой секрет, – говорит малодушный из Нулевого поколения тем же голосом, что еще недавно принадлежал Гаспару. Кровь, идущая из носа, заливает его светлую рубашку с нашитой эмблемой.
– И где мне его искать? – Я слышу свой голос словно со стороны. – Как его найти? И… нужно ли?
– Я спрятал твой секрет, – упрямо повторяет он, отступая назад. Кровь исчезает с его лица, на малодушном уже другая одежда, комбинезон силентов. И мы меняемся с ним местами – я больше не заперта в камере, я стою снаружи, в коридоре изолятора Справедливости, теперь внутри он. Негромкий стук – к его ногам падает, переворачиваясь, поднос с остатками ужина. Опустив взгляд, я обнаруживаю, что на мне надета тренировочная форма с эмблемой Корпуса. Шорохи позади меня – это Пат помогает Соларе собрать грязную посуду.
Малодушный смотрит на меня. Он знает, кто я такая; он знает, что мне, в свою очередь, ничего не известно о нем, – все это здесь, в его взгляде. И он рад видеть меня.
Это уже не сон. Это воспоминание.
Я знаю, что будет дальше, но уже ничего не могу изменить.
Рука против моей воли поднимается вверх и поправляет эмблему, привлекая к ней внимание малодушного. Он смотрит на нее, затем опять на меня, жмурится, трясет головой, будто надеясь, что откроет глаза – и эмблема исчезнет.
И вот он, этот взгляд, полный обреченности и обвинения, беззвучный крик, что режет по сердцу, и вместе с этим взглядом ко мне приходит внезапное понимание. Я упустила нечто важное, не смогла разглядеть этого прежде, и все потому, что была настолько эгоцентрична, что приписывала себе вину чуть ли не за все беды Свободного Арголиса.
Обвинение малодушного направлено не на меня. Он выносит приговор самому себе.
Сейчас он сделает шаг и упадет на пол…
Все, как я помню.
Но мгновение спустя он снова стоит на ногах, глядя на меня, а я поправляю эмблему, он следит за моим движением и снова видит ее, и эмоции, так сильно поразившие меня, вновь возвращаются на его лицо. Воспоминание повторяется, позволяя мне препарировать взгляд малодушного, разложить его на мельчайшие составляющие.
Да, теперь я могу видеть это совершенно отчетливо. Малодушного мучает страшная вина, но почему она настигла его только тогда, когда он увидел на мне эмблему Корпуса? Он смотрел на нее так, словно ее появление на моей одежде – это самое страшное, что могло произойти. Его мир рухнул, но он винит в этом лишь себя.
И он… отчего-то он чувствует себя виноватым передо мной.
Воспоминание повторяется снова и снова, но что-то в нем уже не так, как было прежде, что-то изменилось, появилось что-то еще, что-то постороннее, что-то лишнее…
Кто-то  лишний.
Моего лица касается чья-то незримая прохладная ладонь, и я открываю глаза уже в реальности, уже в медблоке Константина.
И рука на моей щеке принадлежит очнувшемуся профайлеру.

* * *

Профайлер сидит на постели, забравшись на нее с ногами. Его взгляд замер на руке, лежащей на моем лице. Мгновение – и юноша приходит в себя, вздрагивая всем телом; его взгляд оживает, начиная хаотично метаться по моему лицу. Я застываю, не зная, что делать.
Он был со мной в изоляторе Справедливости. Он видел все то, что видела я, и это он зациклил воспоминание, заставив его повторяться вновь и вновь. В то время, пока я изучала малодушного, профайлер изучал меня, и теперь он в силах сделать кошмар явью, отправив меня в изолятор.
– Справедливость. – Хриплый голос заставляет меня покрыться мурашками от страха. – Справедливость, – повторяет юноша, словно пробуя слово на вкус.
Даже сейчас, еще не отойдя от кошмара, я понимаю, что с ним что-то не так. Если верить Константину, сейчас этот юноша не видит разницы между реальностью, воспоминанием и фантазией, он даже не способен осознать границы между своим и чужим сознанием, но пристальный взгляд, обращенный ко мне, говорит об обратном.
Удерживая зрительный контакт, я нащупываю в изголовье кровати кнопку вызова доктора и зажимаю ее на несколько секунд, надеясь, что хоть кто-нибудь услышит сигнал тревоги.
– Справедливость, – шепчет юноша, вновь касаясь ладонью моей щеки. Я осторожно отвожу его руку от своего лица, но прохладная ладонь внезапно выворачивается, крепко обхватывая мою, а другой рукой, резко наклонившись ко мне, юноша хватает меня за воротник пижамной рубашки.
– Справедливость, – говорит он, словно умоляя. Он тянется ко мне всем телом, и, стараясь отстраниться, оттолкнуть его от себя, я не беру в расчет то, что лежу на краю кровати: видимо, оказалась здесь, пытаясь защитить свое сознание от вторжения, уйти от прикосновения профайлера. Так, вцепившись друг в друга, мы и падаем на пол – я утягиваю за собой мальчишку, который будто ничего не весит.
Падая, я сильно ударяюсь все теми же ушибленными на тренировке несчастными ребрами, которые только недавно перестали болеть. Но ребра сейчас не волнуют меня так, как ноги. Прислушавшись к ощущениям в теле, я успокаиваюсь: все та же тихо ноющая боль в ногах, никаких изменений. Без защитных сапог, принесенных Константином, я бы уже наверняка корчилась от боли потревоженных переломов.
Повернув голову, я смотрю на профайлера, лежащего рядом со мной.
Черт.
Юноша не шевелится.
Перевернувшись на живот, я подползаю к нему и наклоняюсь к лицу. Ночное освещение слишком слабое, юноша лежит в тени, отбрасываемой кроватью, и это не позволяет мне увидеть, не поранился ли он при падении. Опираясь на одну руку, второй я нащупываю пульс на его шее. Слабый, но все же есть. Осторожно приподнимаю голову юноши, запуская пальцы в волосы на затылке, чтобы убедиться, что они не испачканы кровью. Сухо. По крайней мере, открытых ран нет.
В помещении неожиданно вспыхивает яркий свет, заставляя меня зажмуриться.
– Что у тебя тут… О нет, – слышу я голос Константина, а затем и вижу его, когда открываю глаза, – взъерошенного со сна, в измятой пижаме, которая сшита из той же ткани, что и моя. Меньше всего сейчас Константин похож на Главного доктора Корпуса – в этой пижаме он выглядит как еще один пациент медблока.
– Что произошло? – спрашивает Константин, останавливаясь у прохода между кроватями. Вопрос звучит нервно. – Что ты с ним сделала?!
– Что я  с ним сделала? – возмущенно переспрашиваю я. – Это он зачем-то полез на мою кровать!
– Он же должен был проспать до утра! – Константин запускает пальцы в волосы, взлохмачивая их еще сильнее. Он не двигается с места, и я не понимаю причин его замешательства.
– Я открыла глаза – а он сидит на моей кровати, – говорю как можно спокойнее. – Спросонья я даже не заметила, что лежу на самом краю, и, когда он напугал меня, вцепившись в мою рубашку, мы оба свалились на пол, и он потерял сознание. – Я перевожу дыхание. – Ударился головой, я думаю. – Константин никак не реагирует на мои слова, поэтому я добавляю: – Вам стоит его осмотреть.
После моих слов он отмирает, со странной нерешительностью на лице шагая к профайлеру, а я отползаю в сторону, чтобы освободить ему пространство. Присев на корточки, доктор нащупывает пульс на шее юноши, а затем вновь снимает браслет со своего запястья, чтобы надеть его на профайлера, но не успевает этого сделать.
Я слышу тихий вздох.
– Вот же черт! – восклицает Константин, отдернувшись от лежащего юноши. Поднимаясь на ноги, он пятится назад, не сводя испуганного взгляда с профайлера.
Веки юноши трепещут, он открывает глаза, приходя в себя. Его взгляд, бессмысленный и расфокусированный, блуждает по медблоку, ни на чем не останавливаясь.
– Вы должны помочь ему, – осторожно говорю я, пристально наблюдая за Константином. Нет, мне не показалось – сейчас я отчетливо вижу испуг в его глазах, который становится все сильнее. Это совсем не похоже на того Константина, каким я привыкла его видеть, словно вместе с отглаженным костюмом, что он снял перед сном, на вешалке остались висеть и его спокойствие, и холодная уверенность в каждом действии, которая прежде казалась мне неотъемлемой частью доктора.
– Я… Я не могу. – Константин мотает головой, нервно сглатывая. – Профайлеры… С ними работают только мои ассистентки, – с трудом выдавливает он.
Да что же на тебя нашло, доктор?!
– Так позовите же их! – не удержавшись, восклицаю я, и профайлер дергается от громкого звука. Он поворачивается в мою сторону, и его взгляд фокусируется на моем лице.
– Не могу. – В голосе Константина звучит отчаяние. – Их… их нет на уровне. У нас был очень сложный пациент, и я отпустил их…
– Справедливость, – шепчет профайлер, пристально глядя на меня. Дрожь охватывает его тело.
– Ему становится хуже, – замечаю я вслух. – Похоже, у него начинается приступ… Доктор, сделайте уже хоть что-нибудь!
Константин кидается к своему столу, хватая со стола один из флаконов. Профайлера трясет все сильнее, я слышу, как стучат его зубы. Константин опускается на колени рядом с ним, откручивая крышку от флакона.
– Тебе придется мне помочь, – говорит он. Профайлер отталкивает его руки, пытаясь увернуться. – Держи его!
Мне приходится навалиться на седовласого юношу всем телом, чтобы он перестал дергаться. Глаза профа налиты кровью; его взгляд, устремленный на доктора, совершенно безумен. Константин сдавливает ему щеки, заставляя открыть рот, и осторожно капает на язык три капли, отмеряя вслух. Я чувствую, как профайлер расслабляется, обмякая подо мной. Его взгляд вновь теряет фокус, устремляясь в пустоту.
Константин облегченно выдыхает, выпрямляясь.
– Как же вы можете работать доктором, если боитесь своих пациентов? – спрашиваю я, неуклюже скатываясь с профайлера и вновь соприкасаясь с полом пострадавшими ребрами, которые сразу же отзываются болью. – Вы боитесь его. И боитесь очень сильно. Почему?
– Знай ты, на что он способен, – боялась бы еще сильнее. – Отводя взгляд, Константин криво усмехается.
– Я знаю, на что способны профайлеры. – Я пожимаю плечами, переходя в сидячее положение и поправляя застежку на защитных сапогах, которая расстегнулась, во время возни с профайлером. – Я слышала…
– О да, ты ведь уже слышала крик . Ты видела, что Агата сделала с Кондором. – Константин говорит очень быстро, его глаза лихорадочно блестят. – Но это далеко не все… – Он замирает, обрывая фразу на середине, и через мгновение я понимаю причину.
– Справедливость, – слышу я тихий шепот, и моя спина покрывается мурашками. – Справедливость, – повторяет профайлер уже громче. Повернувшись, я вижу, как он приподнимается на локтях. – Справедливость! – Юноша срывается на крик.
– Не сработало, не помогло… Он сейчас закричит, – слышу я тихий голос Константина. Его лицо белее листа первосортной бумаги. – Он сейчас закричит, – повторяет он, и пустой взгляд широко раскрытых глаз извещает меня о том, что у доктора самый настоящий панический приступ. О, эти симптомы знакомы мне слишком хорошо: противная мелкая дрожь, взмокшие ладони, учащенное дыхание и сердце, рвущееся из груди. – Посмотри, если зрачки сузились… Он закричит… Он сейчас закричит…
Я разворачиваюсь к Константину всем телом и, размахнувшись, отвешиваю ему увесистую пощечину. Его голова безвольно дергается, и я обхватываю ее обеими руками, заставляя Константина смотреть мне в глаза. Сейчас именно он представляет собой опасность, ведь седовласый уже подхватил его панику, заразился его ужасом и теперь действительно близок к тому, чтобы закричать.
– Он не закричит, – приближая к доктору свое лицо, я отчетливо выговариваю каждую букву. – Ты доктор. Ты знаешь, что нужно делать в таких ситуациях, верно? Верно? – В остекленевшем взгляде Константина постепенно появляется осмысленность, и доктор мелко кивает несколько раз.
– Верно, – говорит он, все еще задыхаясь. – Я ведь доктор… Я доктор.
– И что ты сейчас должен сделать? – настойчиво спрашиваю я.
– Я… – Константин вздрагивает всем телом, услышав очередное «Справедливость!»
– Смотри на меня! Только на меня! – приказываю я, удерживая его голову, не позволяя повернуться в сторону профайлера. – Как ты сейчас поступишь? Каким будет порядок твоих действий?
– Я… Я должен дать ему стаб… это вернет его к прежнему состоянию… это единственное, что сейчас может ему помочь. Он постоянно повторяет одно и то же, а так быть не должно, что-то пошло не так из-за того силента в лифте, и этот его приступ… – Голос Константина начинает звучать увереннее, избавляясь от дрожи. Он постепенно справляется с паникой, возвращаясь в свою стихию. Врач в нем одержал верх. – Стаб успокоит его, но также заставит забыть последние три дня. Позже ему придется заново пройти активацию. – Доктор морщится. – Линкольн это точно не понравится… но я не вижу другого выхода.
– Хорошо, – терпеливо говорю я, стараясь не обращать внимания на повторяющиеся возгласы профайлера. – Хорошо, – повторяю, отпуская Константина.
Поднимаясь на ноги, он поворачивается ко мне спиной, и не может видеть, с каким облегчением я перевожу дыхание.
Стаб сотрет воспоминания седовласого, в том числе и те, что он каким-то образом смог вытащить из моей памяти во время сна. Проф забудет все, что увидел.
Наклонившись, Константин прислоняет запястье с браслетом к самому нижнему ящику, и тот со щелчком открывается, позволяя доктору достать шприц-пистолет. Константин возвращается к профайлеру, и я вновь наваливаюсь на юношу, обездвиживая его.
– Шея, – отрывисто командует доктор, становясь похожим на привычного себя. Профайлер продолжает сопротивляться изо всех сил, он мотает головой, и мне приходится приложить усилия, чтобы зафиксировать его голову, позволяя сделать укол. Юноша затихает, его дыхание постепенно выравнивается, и он закрывает глаза, проваливаясь в сон.
Константин тоже прикрывает глаза на несколько секунд, медленно выдыхая. Затем он встает, и я наблюдаю за тем, как легко он поднимает заснувшего профа и укладывает его на кровать, накрывая пледом. Подойдя к столу, Константин достает из того же нижнего ящика плоскую бутылку, затем возвращается, опускаясь на пол рядом со мной. Вытянув ноги вперед, он опирается спиной на мою кровать. Отпив из бутылки, доктор протягивает ее мне, и я уже собираюсь взять ее, как вдруг он отдергивает руку.
– Подожди-ка. – Его взгляд поднимается к потолку, и он беззвучно шевелит губами, что-то вспоминая. – Ты ведь уже перестала принимать синие таблетки? – озабоченно интересуется он и, дождавшись моего кивка, вкладывает бутылку в мои руки. – Тогда можно.
Я делаю глоток, морщась, когда горькая жидкость обжигает горло.
– Надо заменить кровати, – рассеянно говорит Константин, похлопывая по боковине моей. – Или бортики приделать…
– Линкольн удивилась, почему ты до сих пор не привязываешь своих пациентов. Стоит прислушаться, доктор. – Я замолкаю, осознав, что обратилась к нему слишком фамильярно. Впрочем, за последние полчаса я успела накричать на него, стать свидетелем панического приступа и ударить по лицу… А теперь мы сидим на полу и пьем из одной бутылки. Пожалуй, сейчас я уже зашла слишком далеко, чтобы вернуться к обращению «доктор Константин».
– Стоит прислушаться… – повторяет он, вновь прикладываясь к бутылке. – Говоришь, он разбудил тебя? – поворачивая голову ко мне, интересуется Константин.
– Мне снился кошмар. – Я нервно сглатываю под пристальным взглядом. – Наверное… мне было очень страшно, и это привлекло его внимание.
– Может быть. – Константин пожимает плечами. – Профайлер, прошедший настройку, никак не отреагирует на спящего. Сны для него бесполезны, ему нужны только воспоминания. А для этого, – доктор кивает в сторону спящего юноши, – для него все одинаково реально.
Константин заблуждается. Профайлер не просто проник в мой сон – он добрался до связанного с ним воспоминания, реального  воспоминания. Но я скорее откушу себе язык, чем сообщу ему о подобных способностях ненастроенных профайлеров.
Отставив бутылку в сторону, Константин поднимает лежащий на полу шприц-пистолет.
– Как же мы будем работать с профайлерами, когда запасы стаба иссякнут… – бормочет он, рассматривая на свету прозрачную ампулу с остатками зеленоватой жидкости. – Мы ведь до сих пор не знаем, как его синтезировать.
– Настолько незаменим? – интересуюсь я. Константин переводит взгляд на меня.
– Половина ампулы успокоила профайлера, который был уже близок к крику , – медленно говорит он. – На твой срыв после церемонии прощания мне пришлось потратить чуть больше четверти. Ты не смогла справиться с болью, причиненной прощанием с тем, кто был тебе дорог, и стаб забрал твою боль, стер ее из памяти. Только он способен на такое.
…А потом я проснулась и решила присоединиться к Корпусу, не имея о нем ни малейшего представления. Этот стаб, который сейчас так расхваливает Константин, привел меня к крайне опрометчивому поступку. А если вспомнить прелесть стаб-конфликта…
Разумеется, я не говорю этого вслух. Мне не хочется перебивать Константина, сейчас гораздо интереснее за ним наблюдать. Я вижу, что паника так и не покинула его, – нет, она просто затаилась внутри, в выжидании подходящего момента. Кажется, будто она лишь вернулась на привычное место, будто она всегда была, есть и будет там, спрятанная за фасадом строгого костюма и выверенных движений. Но что ее породило?
Моя собственная паника выбирается наружу, стоит только взять в руки пистолет. Но сейчас, пока у меня есть время, я собираюсь задать ей трепку и буду упражняться в стрельбе так часто, что рано или поздно паника отступит, сдастся, устав раз за разом хватать меня за горло.
– Эти несколько капель, – Константин вновь возвращается взглядом к жидкости в ампуле, – не способны повлиять на память. Но они могут прогнать все твои тревоги. Один укол – и все, что тебя окружает, вдруг приобретает особую четкость. Ты видишь мир так ясно, как никогда прежде, как будто всю жизнь тебе приходилось смотреть на него сквозь стекла заляпанных очков, а потом кто-то отобрал их у тебя и вернул заботливо протертыми. Все выглядит иначе. Один укол – и внутри тебя все становится на свои места, ты понимаешь то, чего не понимал прежде, решение любой твоей проблемы находится в считаные секунды, и остается лишь удивляться, как же ты не смог догадаться прежде…
– Ты принимаешь его, – перебиваю я доктора, пораженно выдыхая. Сомнений быть не может: только что он описал собственные ощущения.
– О нет. – Константин не отрывает жадного взгляда от остатков стаба в ампуле. Его руки нервно подрагивают. – Больше нет. Но если бы мог, то принимал бы его каждый день.
Я была под остаточным действием стаба, и это совсем не походило на то, что описывает Константин. С доктором что-то не так; в этом идеальном механизме есть какой-то изъян, существенный изъян, а стаб способен устранить его на время. Как же я не поняла этого раньше? Он пытается навести порядок вокруг себя, потому что отчаялся обрести его внутри.
– Как же ты можешь лечить других…
– Если сломан сам? – перебивает меня Константин, и его губы расходятся в улыбке, обнажая ряд ровных белых зубов. Только сейчас, когда он улыбается, я понимаю, что он очень красив: у него мягкие, плавные черты, которые прежде скрывались строгой мимикой, что совершенно не соответствует этому лицу. Пряди темно-рыжих волос сейчас не зачесаны набок, а спадают на лицо, делая Константина моложе своих лет, едва ли не моим ровесником. Он смеется, его смех становится все громче, переходя в хохот. Ужас зарождается внутри меня, когда я вижу, как Константин хохочет, запрокинув голову, как эти чистые, правильные черты искажаются в пугающе безумной гримасе, и это безумие заставляет меня цепенеть, не позволяя даже ударить доктора, чтобы заставить замолчать.
– Разве ты не видишь? – Он захлебывается смехом, выступившие слезы блестят на его глазах. – Разве ты не видишь? – с горечью повторяет доктор, отсмеявшись. – Мы все уже сломаны, – шепчет он, разводя руками, – каждый житель этих проклятых подземелий. Кондор… Он так отчаянно стремится подготовить вас к грядущей войне, он так надеется, что она не сделает с вами того, что сделала с ним… Но эта надежда ослепляет, не позволяя ему увидеть, что это уже произошло. Война уже сломала вас. – Я слышу неприкрытое отчаяние в его голосе. – Все вы живете во имя войны, и другая жизнь вам не знакома.
– Ты говоришь «вы». – Мой голос немного дрожит. – Тогда во имя чего живешь ты?
Долгий взгляд. Константин проводит рукой по волосам, убирая их от лица.
– Может, однажды я расскажу тебе. – Кривая улыбка. – Расскажу, почему перестал принимать стаб. Но не сегодня. – Он прикрывает глаза.
– Тебе нужна помощь, доктор, – тихо говорю я, стараясь не думать, что он может быть прав.
– Никто мне здесь не поможет. Некому. – Доктор хмыкает. – Был у нас тут один мозгоправ, штатный психотерапевт из научного центра, профессионал высшего уровня… Нырнула вниз головой в Просвет на четвертом году существования Свободного Арголиса. И даже присутствие здесь тяжелобольной дочери не убедило ее остаться в этом мире… – Он запрокидывает голову. – Лотта все еще зовет ее во время приступов, отказываясь понимать, что матери больше нет. О девочке заботился мой дядя, – поясняет он, – а теперь, когда его больше нет, о ней забочусь я.
Константин вновь отпивает из бутылки, вспомнив о ее существовании.
– Это было первое самоубийство в истории Свободного Арголиса, – хрипло говорит он. – И оно стало первым звеном в цепи событий, навсегда изменивших нашу жизнь. Когда появились первые седовласые, их посчитали просто неудачей, результатом сбоя в программе Ускорения… – Неожиданная смена темы сбивает меня с толку, я хмурюсь, но Константин предостерегающе поднимает указательный палец. «Слушай дальше», – говорит он всем своим видом, и я подчиняюсь. – Ускорение даже приостановили на какое-то время. Седовласых стали называть новыми силентами, ведь они тоже не могли говорить. А потом одна из них, прогуливаясь вместе с сестрой по Просвету, стала случайным свидетелем самоубийства, самого первого самоубийства, случившегося здесь. Женщина пролетела десять уровней и разбилась прямо перед седовласой девчушкой, и та потеряла сознание, а когда пришла в себя, то заговорила, озвучивая мысли всех, кто окружал ее. Произошла спонтанная активация, ужас увиденного разбудил ее способности. – Константин вновь отпивает из бутылки. – Сейчас активация проходит в рендере, и я даже не хочу думать, что им там показывают.
Вдруг я вспоминаю о вопросе, которым задавалась уже очень давно.
– Профайлеры кричат, когда видят что-то настолько ужасное, с чем не могут справиться… вроде воспоминаний о войне. – Голос подводит меня, и я прокашливаюсь.
– Настроенные профайлеры, – поправляет меня Константин. – И каждый, кто слышит этот крик, возвращается в свое самое страшное воспоминание.
– Как это работает? – Я поворачиваюсь к Константину. – Все дело в самом звуке крика ? Это он влияет на мозг, как что-то вроде… вроде… – Я запинаюсь, нужное слово ускользнуло из памяти.
– Вроде какого-то гипноза? – приходит мне на помощь Константин, и я киваю. – Нет, дело явно не в звуке.
Я разочарованно вздыхаю. Крик профайлера стал бы хорошим оружием, если бы его можно было записать и взять с собой в Арголис. Взломать систему оповещения в здании, поставить на воспроизведение зацикленную запись крика профайлера – и пожалуйста, неприятель больше не помеха, ведь он даже не увидит, как ты пройдешь мимо него, застывшего в ступоре…
Как же я хочу обратно в Корпус. Линкольн была права: здесь время течет в разы медленнее, и это сводит с ума.
– Ты могла подумать, что я трус. – Константин не спрашивает, он утверждает. – Или безумец. Или же у меня есть секреты, которые ни в коем случае не должны увидеть седовласые… или же все сразу.
Я уже открываю рот, чтобы прокомментировать его высказывание, но вовремя понимаю, что Константин не ждет моего ответа. Он хочет выговориться.
– Я избегаю профайлеров только потому, что каждый раз, когда вижу седовласых, то вспоминаю первую из них… И то, что она сделала со мной. – Доктор останавливается, чтобы сделать несколько больших глотков из бутылки. Закашлявшись, он отставляет ее в сторону, устремляя взгляд перед собой. – Вернемся на десять лет назад, к Справедливости в самом начале своего существования. Ее восьмое дело, – медленно говорит он. – Как-то в конце смены в медблоке мы с дядей обнаружили пропажу целой коробки сильнодействующего обезболивающего. Камеры наблюдения тогда еще не работали, и нам пришлось созвать всех пациентов за тот день. В комнате были я, как представитель пострадавшей стороны, и три пациента из Нулевого поколения – женщина и двое мужчин, один молодой, другой уже в возрасте. И вдруг тот, который моложе, встает и говорит, указывая пальцем на второго: «А ведь я видел ваше дело, вы еще в Арголисе от наркозависимости лечились». И в этот момент в комнату заходит Мора, красивая девочка в белом платье, с седыми косами на плечах. Обвинитель видит ее, и… – Константин прерывается, закрывая глаза. – Никто об этом не знал, но еще в мирном Арголисе, задолго до того, как оказаться здесь, в бункерах, этот человек изнасиловал девочку, которая была похожа на Мору. Увидев ее, он лишь мельком подумал об их сходстве, но Мора успела поймать эту мысль, успела зацепиться за нее и вытянуть на свет все остальное, всю грязь, что скрывалась в нем. И Мора закричала, но не криком боли, вроде того, что ты услышала от Агаты, нет, это был совсем иной крик – крик ярости . Пока… – доктор запинается, его явственно передергивает, но он заставляет себя продолжить, – пока она кричала… мне казалось, я успел несколько раз умереть. С меня будто заживо сдирали кожу, одновременно с этим пытаясь задушить… Я потерял ощущение времени. Казалось, это продолжалось несколько часов, в то время как ее крик длился считаные секунды. Все закончилось, когда она замолчала и вышла за дверь, как будто ничего и не было. Наверное, мне повезло больше всех, – Константин вдруг нервно улыбается, – отделался всего лишь месяцем заикания почти на каждом слове. Женщина вышла из той комнаты, полностью поседев лет на тридцать раньше положенного, и с тех пор она не могла заснуть без снотворного, немолодого мужчину сразу же на носилках отправили в медблок – он потерял сознание… А насильник покинул ту комнату в мешке для трупов. Мора вынесла приговор и казнила его на месте. Ее крик  заставил молодое, здоровое сердце разорваться от ужаса. И каждый раз, когда я вижу седовласого, я вспоминаю тот день.
Я замираю, когда меня накрывает понимание. Мора смогла направить крик  на того, кому он предназначался. Но профайлер, увидев воспоминание Константина, мог попросту повторить ее крик, откликаясь на него, и тогда…
Мы могли погибнуть.
– Как же ты их лечишь? – потрясенно спрашиваю я. Почему он не отказался от работы со Справедливостью?
– Убедившись, что они крепко спят. – Константин снова хмыкает. – Иначе… ну… – нечетким, размашистым жестом он обводит медблок, – ты видела. После случая с Морой отделение Справедливости закрыли на полтора года и открыли вновь только когда обнаружили запасы стаба и когда удалось выработать механизм «настройки», способ обучения профайлеров, благодаря которому седовласые стали той Справедливостью, которую мы сейчас имеем. Настроенные профы кричат, только если боль от чужих воспоминаний становится нестерпимой. Крик  помогает им избавиться от нее.
– Когда кричишь, не так больно. – Мой голос отчего-то звучит хрипло, когда я повторяю фразу, дважды слышанную от Кондора, и доктор кивает, соглашаясь с моими словами.
– Настроенные профы понимают, что реально, а что – нет. У них есть общая система для оценки, система координат, единая для всех, и они точно знают, что их обязанность – лишь выносить вердикты. Но это, – Константин показывает пальцем на спящего юношу, – это не настроенный  проф.
«Он мог убить нас», – вертится у меня в голове, и я нервно сглатываю.
– Так кто все-таки украл те обезболивающие? – вдруг вспомнив, спрашиваю я, чтобы отвлечься.
– А я разве не сказал? – Константин удивленно смотрит на меня. – Дядя потом вспомнил, что отнес их в другой медблок.

#Глава 4

Месяц.
Я провела здесь уже целый месяц. Если верить Константину, то уже совсем скоро я встану на ноги, после чего начнется восстановительная терапия, а там и до возвращения в отряд недалеко…
Все это время малодушная молчит. Я зову ее каждый раз, когда прихожу в «комнату видеонаблюдения» посмотреть в рендере очередную запись тренировки, но в ответ получаю лишь тишину, разбавляемую едва слышным гудением серверных блоков, составленных в круг в центре комнаты. С каждым днем я все больше привыкаю к тишине, и этот звук становится все заметнее для меня. Я даже несколько раз отключала подачу энергии, чтобы перевести систему связи в аварийный режим, помня, что именно так мне удалось привлечь внимание малодушной в первый раз. Бесполезно.
Не могу отделаться от ощущения, что все это время малодушная наблюдает за мной, что она сидит где-то там, в точно такой же комнате, что и эта, и тихонечко посмеивается в кулак, наблюдая за тем, с каким глупым видом я раз за разом обращаюсь к пустоте. Порой даже кажется, что я могу почувствовать ее незримое присутствие: по спине внезапно пробегают мурашки, хорошо знакомые мне по первым дням в Корпусе, когда в столовой приходилось есть под прицелом множества пристальных взглядов.
…Или же мне отчаянно хочется верить, что там, по ту сторону сигнала, есть кто-то, присматривающий за мной, ведь так я могу думать, что не одинока в этом мрачном месте.
…Или же я постепенно начинаю сходить с ума.
Наверное, сейчас мне бы не помешала помощь мозгоправа, как его назвал Константин. По словам Линкольн, Кондор собирался лишь слегка припугнуть меня изоляцией, отдав приказ, согласно которому мне нельзя покидать этот уровень; приказ, который должен был быть отменен несколько дней спустя, но возвращение Бенедикта связало Кондору руки. Из нескольких фраз, вскользь брошенных Линкольн, я поняла, что Кондор даже чувствует себя виноватым, ведь он не собирался запирать меня здесь, и он как никто другой понимает, как тяжело может быть в изоляции. Конечно, меня порой навещают друзья и я общаюсь с Константином, поэтому это нельзя назвать изоляцией в полной мере, но я вырвана из среды, которая уже стала для меня привычной, а физическая слабость лишь усугубляет мое состояние.
Это не остается незамеченным для Константина, поэтому порой он даже пытается как-то меня поддержать. В свободные минуты он порой помогает мне разобрать особо сложные темы с лекций по полевой медицине. Впрочем, в первое время после ночного инцидента с профайлером рядом со мной Константин чувствовал себя очень неловко. Доктор явно был смущен тем, что я стала свидетелем его неспособности справиться со своей работой, что я видела, как в идеальном механизме произошел сбой, поэтому он слишком очевидно пытался избежать общения со мной, стараясь как можно реже появляться в медблоке. В Свободном Арголисе вдруг начался внеплановый переучет всех лекарственных средств, за которым последовали столь же внеплановая инспекция всех медблоков и проверка лечебных модулей. На внеплановую инвентаризацию Константина уже не хватило, и все медики Свободного Арголиса облегченно выдохнули, когда он решил вернуться к привычной работе. Но я продолжала порой ловить на себе настороженные взгляды, и поэтому всем своим поведением предлагала ему негласную договоренность: не вспоминать о том, что произошло. Константин согласился принять ее не сразу – я видела, что он еще некоторое время продолжал ждать подвоха с моей стороны, внезапного удара в спину.
Элегантный костюм с докторской эмблемой на жилете, халат без единой складки, волосы, разделенные ровным пробором и зачесанные набок, – безупречный внешний вид для Константина играет роль резной рамы, что удерживает расколотое зеркало, не позволяя ему осыпаться осколками на пол. Я все чаще думаю о том, что Константин был прав, что все мы точно такие же, как и он, – треснутые зеркала. Чьи-то трещины едва заметны, чьи-то уже настолько велики, что в таком зеркале вместо отражения можно увидеть лишь причудливый набор цветных пятен, и с каждым годом, проведенным здесь, вдали от дома, трещин становится все больше…
Слишком много времени в одиночестве, слишком много размышлений; мои мысли полнятся странными образами, странными идеями и странными сравнениями. Некоторые и вовсе словно принадлежат не мне, а кому-то другому, кому-то прежде незнакомому. Никогда прежде я не оставалась так надолго наедине лишь с собой. Теперь я будто вижу себя, все свои прежние поступки со стороны и понимаю, сколь ошибочны были мои представления о себе.
Я совсем не тот человек, каким себя считала.
Вот только раньше я не могла заметить этого, ведь мне было совсем не до каких-либо размышлений. Будучи Смотрителем, я проводила каждый свой день в тревоге, в постоянном напряжении, ведь на мне лежала ответственность за два десятка жизней. Беспокойство за силентов не покидало меня ни на мгновение, я была готова сорваться с места в любую секунду, чтобы предотвратить возможный несчастный случай. Когда я оказалась в Корпусе, это напряжение лишь изменило свой характер. Мне нужно было оправдывать чужие ожидания, справляться с неприязнью курсантов и думать о том, как удержаться в Корпусе. Кондор присвоил мне статус Носителя знания – и все стало только хуже…
Но сейчас я больше не Смотритель, не курсант и не Носитель знания. Всего лишь пациент. Никаких требований, никаких ожиданий, никакой ответственности.
Никакого напряжения.
Я сама не заметила, как напряжение стало неотъемлемой частью моей жизни, но теперь, когда оно исчезло, я могу увидеть то, чего не замечала. Реакция – вот что определяло меня прежде. Берт как-то сказал, что, даже надев форму Корпуса, я осталась Смотрителем. Я думала как Смотритель и поступала как Смотритель; действовала, не задумываясь о возможных последствиях, и каждый мой поступок был всего лишь реакцией на происходящее. Но образ мышления Смотрителя, который привык лишь к видимой опасности, к опасности, которая существует только здесь и сейчас, непригоден для курсанта, а для диверсанта-разведчика и вовсе обозначает верную смерть.
Мысли, мысли, мысли… Я очень плохо засыпаю – множество мыслей вертится в голове, не позволяя провалиться в сон. Когда-то с этой проблемой мне помогал справиться бег в Просвете – оказавшись в постели, я засыпала почти сразу же, лишь с одной мыслью, повторявшейся изо дня в день: только бы завтра все прошло спокойно, без происшествий, только бы никто из силентов не пострадал… В Корпусе из-за выматывающих тренировок мы к вечеру уставали так сильно, что засыпали, едва оказавшись в постелях, и проблемы со сном были только у Альмы.
Напряжение не оставляло мне времени, отсекая все, в чем не было жизненной необходимости, и сейчас, с его исчезновением, на меня будто обрушились все те мысли, от которых я успешно сбегала долгие годы. Им наконец-то удалось меня догнать.
Когда я понимаю, что заснуть в ближайшие часы точно не удастся, то пытаюсь решать задачи по тактике, читаю лекции, принесенные друзьями, выписываю все, что кажется непонятным, составляя список вопросов, чтобы потом не тратить «время посещений» напрасно, ведь друзья приходят не так уж и часто: расписание отряда заметно усложнили. Солара, забежавшая на прошлой неделе с новой порцией лекционного материала, рассказала мне, что после возвращения Бенедикта из Арголиса многое изменилось.
За то время, что я нахожусь здесь, прошло уже четыре проциновых казни. За месяц казнили вдвое больше, чем за весь прошлый год.
Все четверо пытались сбежать, чтобы присоединиться к малодушным. Троих поймали еще на стадии подготовки побега – они пытались разузнать, как можно связаться с малодушными, ведь без их помощи, без их карт подземного города из нашего бункера есть только один выход – наверх, на поверхность, в мертвый Терраполис. Путь, ведущий в один из трех соседних бункеров, был известен только команде Линкольн, которая пытается выйти к бункеру с автопарком.
Четвертому предателю почти позволили сбежать, чтобы проследить за ним и выяснить, как малодушные вербуют людей и кто за этим стоит. Его поймали уже в соседнем бункере, в который он попал путем, прежде неизвестным, но даже это не помогло найти пособника малодушных – Справедливости удалось выяснить только то, что с беглецом связывались с помощью сообщений на информационных терминалах, расположенных в Архиве и по одному на каждом уровне.
Из слов Солары становится ясно, что все считают, будто у малодушных есть пособники среди нас, один из которых и отправлял сообщения потенциальным беглецам. Мне же известно, что среди малодушных есть люди, которым удалось разобраться в устройстве системы связи, с чем не справились даже близнецы. Они наверняка способны взломать наши терминалы… Впрочем, и пособник наверняка есть, ведь малодушным каким-то образом удается узнать, что кто-то из нас хочет к ним присоединиться.
Какой же самонадеянной я была, когда полагала, что у меня получится установить контакт с малодушной! Что мне удастся разговорить ее, чтобы позже попробовать организовать переговоры, попутно выяснив, как с малодушными был связан тот казненный ученый… Нужно было сразу сообщить в Справедливость о том, что я случайно нашла комнату связи, и о своих разговорах с малодушной. Я промедлила, но у меня все еще есть оправдание, ведь у меня не было возможности обратиться в Справедливость, так как мне запрещено покидать уровень…
Внезапно я осознаю, что оправдания у меня больше нет. Возможность была. 
Линкольн.
Линкольн – помощник Справедливости, ее официальный представитель. Она была здесь, в медблоке, и она разговаривала со мной. У меня была возможность сообщить ей о малодушной, но ее рассказ о Бенедикте перетянул на себя все мое внимание.
Вылазка Бенедикта встряхнула весь Свободный Арголис. Никогда прежде возвращение домой не казалось таким близким. Мы получили то, чего у нас не было долгие годы, – определенность. Теперь нам известно, что настоящий Арголис за время нашего отсутствия не превратился в руины. У нас все еще есть дом, и теперь мы знаем, что он все еще захвачен, что наши близкие нуждаются в спасении; мы знаем, что годы, ушедшие на подготовку армии, не были потрачены зря, знаем, что сражение за Арголис неизбежно и что оно состоится совсем скоро.
Определенность – вот что подтолкнуло четверых жителей нашего города к малодушию.
Меня прошибает потом, когда думаю о том, что меня тоже могут посчитать пособником малодушных. Если я окажусь на допросе Справедливости, то могу провести остаток своих осознанных дней в изоляторе. Но если я, как только поправлюсь, сама приду в Справедливость и расскажу им о том, о чем молчала все это время, начиная с момента казни ученого, то смогу избежать ярлыка «малодушная». Чистосердечное признание – слишком смелый поступок, а смелость малодушным не присуща…
…Впрочем, как и тебе, Арника.
Горько признавать – и уже не впервые – что во мне тоже есть частицы малодушия, потому что сейчас я надеюсь, что Линкольн больше не придет в медблок и признание можно будет отложить до моего полного выздоровления. Горько признавать, что я боюсь того, чем мне грозит это признание.
Но больше всего страшит секрет, спрятанный ученым, о котором мне до сих пор ничего не известно. Узнав о нем, Справедливость будет искать его и рано или поздно отыщет.
Чем это обернется для меня?

* * *

Ткань, пропитанная кровью, хрустит под острыми лезвиями ножниц, которыми я разрезаю штанину. Перед глазами все расплывается, терпкий запах крови забивается в ноздри. Я приказываю себе сосредоточиться. Судя по тому, как вытекает кровь из входного отверстия, бедренная артерия не задета.
Выживу.
Но вот пулю придется вытаскивать самостоятельно.
Надев перчатки, протираю антисептической салфеткой кожу вокруг раны, убирая кровь. Вытащив из аптечки самый большой флакон, открываю его и выливаю треть жидкости на рану, стараясь, чтобы как можно больше попало внутрь. От контакта с кровью жидкость приобретает зеленый цвет и начинает обильно пениться, очищая рану, вынося из нее волокна форменной ткани и весь затянутый вместе с пулей мусор. Шипение кажется слишком громким, но с ним приходит облегчение, боль затихает – в этой жидкости еще и мощная доза обезболивающего, вдобавок начинает действовать укол, сделанный ранее. Достав из аптечки маленькую спринцовку, пытаюсь хоть немного осушить рану. Руки никак не могут перестать трястись.
Теперь самый неприятный момент.
Тошнота подступает к горлу, когда я медленно засовываю в рану палец, затянутый в тонкую перчатку, пытаясь нащупать пулю, чтобы понять, как глубоко она застряла. Больше всего на свете сейчас хочется зажмуриться. Было бы проще, если бы пуля прошла навылет, но нет, на ее пути возник щиток, который не смог остановить ее, только затормозить. Поэтому пуля сидит неглубоко. Найдя ее, я убираю палец и запускаю в рану пинцет, невольно задерживая дыхание. Наконец мне удается подцепить пулю и я вытаскиваю ее. Выдох облегчения. Самое сложное позади.
Чистой салфеткой убираю кровь вокруг отверстия, затем достаю из аптечки пакетик с синим порошком, зубами отрывая уголок. Щедро посыпав рану порошком, я вновь беру большой флакон, выливая на ногу то, что в нем осталось. Порошок вступает в реакцию с жидкостью, которая вновь начинает шипеть и пузыриться, но теперь пена имеет бледно-розовый цвет. Операция без скальпеля – сейчас эта пена уничтожает омертвевшие ткани. Еще одно гениальное изобретение Терраполиса.
Но запах крови почему-то становится лишь сильнее, кажется, я даже могу ощутить ее вкус… Да нет же, не кажется : я прокусила губу, даже не почувствовав этого.
Резкий писк заставляет меня вздрогнуть от неожиданности. Он повторяется с небольшими промежутками, становясь все громче и протяжнее. Откуда он идет? Я не вижу ничего, что могло бы быть источником звука, который так сильно режет уши. Спустя полминуты уже начинает казаться, что у меня сейчас лопнут барабанные перепонки, я хочу закрыться от этого пронзительного звука, но дрожащие руки не слушаются меня, продолжая вытирать с ноги ошметки розовой пены.
Мне приходится напомнить себе, что эти руки не принадлежат мне, что это не я сейчас судорожно копаюсь в аптечке, пытаясь найти перевязочный пакет, что на самом деле я сижу в своем кресле-каталке. Руки… мне нужны мои  руки, в настоящий момент безвольно лежащие на коленях.
Это какой-то сбой в программе рендера. Альма, чью запись я смотрю, все никак не закончит обрабатывать рану, а громкость звука продолжает нарастать. Я больше не могу выносить его, я не дотерплю до конца записи, мне кажется, я уже сейчас готова потерять сознание, только бы не слышать…
Приходится приложить очень большое усилие, чтобы, продолжая чувствовать руки Альмы, как свои собственные, сосредоточиться на едва уловимом ощущении гладкой ткани пижамных штанов под пальцами. Кажется, будто у меня четыре руки – и все отказываются слушаться…
Наконец мне удается привести свои руки в движение.
– Не надо! – Громкий возглас прорывается сквозь писк за мгновение до того, как я выдергиваю наушники из ушей. Звук наконец-таки исчезает, и я с облегчением перевожу дыхание, снимая с себя визор.
«Малодушная. Она снова здесь», – успеваю подумать, прежде чем вспышка головной боли лишает меня возможности мыслить связно. Резко выдохнув, я откидываюсь на кресле, вцепляясь пальцами в подлокотники. Кажется, будто голова вот-вот взорвется. Приоткрыв на мгновение глаза, я почти сразу же закрываю их обратно, потому что меня начинает мутить так сильно, что становится страшно даже пошевелиться.
– Ты должна открыть глаза. – Голос малодушной слышится так, будто мои уши забиты ватой. – Открой глаза! – повторяет она уже настойчивее. – Ну, давай же!
Не хочу я ничего открывать, мне и так хорошо, я просто посижу здесь, вот так, совсем немножко, и мне станет легче… Головная боль постепенно отступает, мои мысли заволакиваются туманом, и меня начинает затягивать в дрему.
– ОТКРОЙ ГЛАЗА! – Гром этих слов разгоняет туман.
Открыв глаза, я вижу малодушную. Ее лицо, испуганное лицо девушки немногим старше меня, на всех двадцати девяти экранах «комнаты видеонаблюдения». Мгновение – и экраны гаснут, возвращаясь к привычной черноте. Видимо, чтобы докричаться до меня, малодушной пришлось усилить звук через встроенные в экраны динамики.
– Что ты наделала! – Голос малодушной дрожит. – Зачем ты вытащила наушники?! Сценарий же еще не закончился!
«Сценарий». Малодушной известно, что такое рендер, но сейчас меня беспокоит не это. Я замираю, прислушиваясь. Звук, заставивший меня покинуть рендер, все еще здесь, я все еще его слышу, хоть теперь он во много раз тише. Определив, откуда он идет, я подкатываюсь к компьютеру и отсоединяю планшет. На экране мигает напоминание о том, что через час начнется время посещений. Совершенно бесполезное напоминание – Константина сейчас нет на уровне.
– Это из-за напоминания, – зачем-то поясняю я малодушной. – Звуковой сигнал от посторонней программы испортил воспроизведение сценария…
– На пол, – вдруг говорит малодушная, перебивая меня. – Сейчас же.
– Что, прости? – переспрашиваю я, не уверенная, что правильно расслышала.
– У тебя осталось около трех минут. – Малодушная заметно нервничает. – Тебя же сейчас накроет откатом! – отчаянно восклицает она.
Я застываю. Как я могла забыть об откате?!
Правило пользования рендером номер один – оно даже напечатано на обратной стороне чехла для рендер-набора: «Не вытаскивать наушники до завершения сценария». Сценарий завершается, постепенно уменьшая воздействие рендера и снижая нагрузку на мозг, я же предпочла выпрыгнуть из машины на полном ходу, не дожидаясь, пока она затормозит, и совсем скоро мне предстоит ощутить последствия.
– С минуты на минуту у тебя начнется припадок, – быстро говорит девушка. – Сильный припадок. Если останешься в своем кресле, то можешь упасть и пораниться, поэтому будет безопаснее сразу перебраться на пол. Сможешь это сделать? – с тревогой спрашивает она.
Я киваю. На моих ногах до сих пор защитные сапоги, поэтому можно ненадолго перенести вес на ноги. Перебираюсь на пол неуклюже, но достаточно быстро. Нельзя терять ни секунды – откат уже совсем близко.
– Снимай рубашку. Ее нужно подложить под голову, – звучит уже как приказ. Я выполняю и это, постепенно вспоминая инструкции, которые нам давали на лекциях по технике безопасности. Уверенность в командах малодушной действует на меня успокаивающе. – А теперь ложись на бок.
«Откат похож на цунами», – вспоминаю я слова Солары. «Сначала будет больно, затем боль ненадолго исчезнет, чтобы минут через пять-шесть вернуться гигантской волной. Так мозг и нервная система мстят за неделикатное обращение».
– А теперь одновременно нажми обе боковых кнопки на своем браслете, чтобы он отображал пульс. Поверни руку к камере на потолке, чтобы я видела показания.
Я поступаю так, как говорит малодушная. Я знаю, зачем она просит об этом. Мне нужно успокоиться, замедлить сердцебиение, выровнять дыхание – от этого зависит, как сильно пройдется по мне откат. Вот только совершенно не вовремя я вспоминаю о том, что откат может убить, и это никак не способствует спокойствию. Мне становится по-настоящему страшно за свою жизнь.
– Постарайся расслабиться. – Эта просьба вырывает из меня нервный смешок. Расслабишься тут, как же. – Спрячься. Отыщи в своей памяти место, в котором ты чувствуешь себя в безопасности.
У меня есть такое место – оранжерея. Оранжерея в период весеннего цветения, наполненная запахами цветов… Но у меня никак не получается вернуться туда, я слишком долго не обращалась к этому воспоминанию, и оно успело утратить детали.
Давай же, Арника, сосредоточься. Ты же не собираешься умереть сегодня?
– Тогда пойдем другим путем. – Голос малодушной безмятежно спокоен. – Человек. Кто-то, кто заботится о тебе. Вспомни человека, рядом с которым ты чувствуешь себя в безопасности.
Берт.
Я даже не понимаю, что произношу это имя вслух.
– Хорошо. – В ее голосе звучит улыбка. – Хорошо, что у тебя есть такой человек.
«Закрой глаза», – звучит в моей голове звонкий голос Берта, и я послушно зажмуриваюсь. Нет, я сейчас лежу не на холодном полу – на узком диване в общей комнате нашей казармы. Мягко поглаживая мое плечо, маленький, но невероятно сильный мальчик отгоняет от меня отголосочные кошмары, напевая песенку про котенка, поранившего лапку. Здесь я в безопасности.
Страх отступает.
Боль обрушивается подобно гигантской волне чего-то вязкого, жгучего и беспросветного, она накрывает меня с головой, выбивая дух и не позволяя выплыть, подняться наверх, чтобы сделать спасительный вдох. Я тону, опускаясь все глубже и глубже, и с каждым мгновением давление становится все сильнее, пока мои кости не взрываются, разом рассыпаясь на множество колючих осколков, разрушающих тело. Боль уничтожает меня снаружи и изнутри, выжигая каждое нервное окончание; может быть, я кричу – но не слышу, не чувствую этого, я больше не способна чувствовать что-либо, помимо боли, меня больше не существует, я растворилась в агонии…
Но все прекращается. Я вновь могу чувствовать свое тело. Судорожный вдох – да, я снова могу дышать. Все закончилось. Трясущейся рукой я утираю пот со лба и только потом открываю глаза.
– Получилось, – с невероятным облегчением выдыхает малодушная. – Припадок был коротким.
– Коротким?! – возмущаюсь я, не узнавая свой осипший голос. Кажется, я и правда кричала.
– Сколько прошло времени? По твоим ощущениям? – интересуется малодушная, и я запоздало вспоминаю, что такова особенность отката – искажение восприятия времени.
– Минут десять… не меньше, – неуверенно отвечаю я. – А сколько длился припадок?
– Девятнадцать секунд, – немного помедлив, сообщает малодушная. – Тебе очень повезло. Эти секунды могли превратиться для тебя в часы и даже в целые дни. Откат мог свести тебя с ума…
– Или убить, – договариваю я за нее. Я умудрилась позабыть про все инструкции, и если бы не малодушная…
Она спасла мою жизнь.
Я закрываю рот рукой, не позволяя вырваться истерическому смешку. За прошедший месяц моя жизнь уже дважды находилась под угрозой: сначала профайлер, крик которого мог убить меня и Константина, теперь откат…
– Тебя тошнит? – встревоженно спрашивает малодушная, заметив, что я прижала ладонь ко рту. Отрицательно мотаю головой. – Это хорошо. Но все равно лучше полежи немного, пока не придешь в себя.
Я перекатываюсь на спину, устремляя рассеянный взгляд в серый потолок. Поняла ли малодушная, что я успела увидеть ее лицо? Судя по внешнему виду, она старше меня года на три-четыре…
– Раз ты знаешь, что такое откат, то какого черта выдернула наушники? – Теперь ее голос звучит сердито, но мне удается различить и беспокойство, искреннее беспокойство, поэтому решаю не уходить от ответа:
– Мне казалось, что я больше не выдержу ни секунды, что еще немного – и мозг вытечет через уши. Про откат в этот момент… даже как-то не успела подумать, – заканчиваю я.
А вот откуда про откат можешь знать ты? Я устраиваюсь поудобнее, подложив руку под голову, и прикрываю глаза. Откат может быть только после тренировочного рендера, как последствие воздействия на мозг, а тренировочный рендер используется только в Корпусе… Хотя я начинаю припоминать, что в нашу первую встречу Берт говорил о том, что им в Школе однажды показывали тренировочный рендер. Впрочем, знания малодушной о рендере определенно не из Школы – когда училась я, его еще не было в программе последнего Школьного года, а так как малодушная явно старше меня, то она училась еще раньше…
Малодушная прошла подготовку в Корпусе.
Или же она могла как-то получить доступ к информации про рендер, к инструкциям, могла прочитать об откате… Впрочем, и этот вариант отметается сразу же – по тому, как говорила малодушная, я бы даже предположила, что откат знаком ей не понаслышке, что ей уже приходилось сталкиваться с ним. Сначала она попыталась меня остановить, потом же, когда я вытащила наушники, она была испугана, я слышала это в ее голосе. Но ей удалось очень быстро взять себя в руки, сосредоточиться, оценить ситуацию и вспомнить порядок действий. Она отдавала команды без малейшего промедления, с четким знанием дела, с уверенностью в каждом слове.
Корпус, не иначе. Возможно, даже капрал. И к малодушным она переметнулась уже после Бунта, иначе бы не знала об откате – на момент Бунта малодушных тренировочного рендера еще и в планах не было, близнецы тогда только начинали изучение Большого зала.
Она перебежчик. Предатель. Она предала Корпус, предала идеи Свободного Арголиса…
И почему-то спасла меня.
Если бы малодушная не окрикнула меня, не выдернула из дремы, если бы я заснула сразу после того, как вытащила наушники, меня бы настигли отголоски, которые неотвратимо следуют за прерванным рендером, а это испуг, учащенный пульс и верная смерть во время отката.
Ох, черт. Отголоски. Кажется, сегодня меня ждет отвратительная ночь.
– Не вздумай засыпать здесь, – говорит малодушная, словно читая мои мысли. Она права, надо вернуться в медблок, в свою постель… Впрочем, когда я пытаюсь приподняться, сильное головокружение убеждает меня в том, что нужно еще немного полежать.
– Говори со мной, пока не наберешься сил встать, – просит она. – Например… Расскажи мне про Берта. Это наверняка какой-нибудь высокий красавчик, да?
– О да. – Я хмыкаю, даже не пытаясь сдержать расползающуюся улыбку. – Почти угадала. Девятилетний красавчик.
– Твой младший брат?
Я качаю головой, постепенно переходя в сидячее положение.
– У меня здесь нет родственников. Берт – мой друг… – Голос подводит, горло предательски сжимается. – Он был моим другом, – тихо поправляю себя. – Самым лучшим другом, которого только можно представить.
Последний раз я видела Берта на следующий день после того, как очнулась в медблоке с переломанными ногами. С тех пор он больше не приходил. Сначала мне говорили о том, что Берт не может навещать меня из-за своего особого расписания, потом – о том, что он нехорошо себя чувствует, нет, не кошмары, просто легкое недомогание, не волнуйся, Арника…
Кондор был прав, когда говорил, что курсанты не умеют врать. Их ложь для меня слишком очевидна, и пусть она основывается на лучших побуждениях, – они ведь мои друзья, им не хочется, чтобы я беспокоилась, – мне надоедает выслушивать отговорки. Поэтому я перестаю спрашивать у них про Берта.
– Почему «был»? – с тревогой спрашивает малодушная. – Что произошло?
– Он умный мальчик. – Улыбка выходит горькой. – Достаточно умный, чтобы понять, что дружба со мной принесла ему только неприятности.
Логика, способность видеть закономерности – вот что делает Берта совершенно невероятным ребенком, вот что позволяет ему справиться с любой задачей по тактике, с любой системой защиты. И логика наконец-то одержала верх, Берт понял, что ему лучше держаться от меня подальше.
Эта дружба разрушила Берта. В тот день он приходил, чтобы попрощаться.
– Так будет лучше, – говорю я скорее себе, чем малодушной. Конечно, так будет лучше. Для Берта – но не для меня. Он был тем, кто верил в меня всем своим существом, безоговорочно, как могут верить только дети. Он был очень важен для меня. Что стало бы со мной, если бы не Берт, который поддержал меня с самого первого дня в Корпусе?
– Это он так сказал? – спрашивает малодушная. Я качаю головой.
– Он… просто перестал приходить ко мне. Это значит, что…
Малодушная перебивает меня, скептически хмыкнув:
– Вы даже не разговаривали, но почему-то ты уверена, что можешь знать, что происходит в его мыслях. Действительно, зачем нужны разговоры, если ты уже успела для всего придумать объяснения и на их основании уже заранее попрощалась с человеком, которого называешь своим другом. – Голос малодушной звучит укоряюще. – Может, у него просто нет возможности навестить тебя? Он мог заболеть, к примеру.
Я тяжело вздыхаю. Мне бы так хотелось в это верить…
Но я точно знаю, что Берт ушел из отряда. Пару недель назад ко мне заглядывал Виктор, совсем ненадолго: после возвращения Бенедикта из Арголиса все командоры заняты изучением собранной информации. Судя по уставшему виду Виктора, это отнимает у него слишком много сил – выглядел он так, будто не спал несколько ночей. Мой вопрос о Берте командор встретил с замешательством, оно-то и выдало, что ему что-то известно. Он нехотя признался, что Берт покинул отряд почти сразу же после того, как я оказалась в медблоке. От Гектора Виктор услышал, что Берт перевелся к «научникам», к инженерам Корпуса, работающим над каким-то секретным проектом, где его, конечно же, встретили с распростертыми объятиями.
Тогда же я поняла, почему меня почти перестала навещать Альма. Если она и приходит, то лишь для того, чтобы принести материалы с тренировок. Я чувствовала, будто она сердится на меня за что-то, но никак не решалась спросить. Теперь же мне понятна причина: она давний друг семьи Берта, и его родители, перед тем как отправиться в Ожидание, поручили ей приглядывать за ним, а теперь, из-за секретности проекта, Берт для нее недосягаем, и она явно винит в этом меня.
Я стараюсь убедить себя, что среди инженеров Берту будет гораздо лучше, чем в боевом отряде. Наверное, тот несчастный случай на тренировке, в результате которого я уже месяц проторчала здесь, сращивая сломанные кости, стал для Берта последней каплей и он наконец-то смог осознать, что Корпус – не самое подходящее место для девятилетнего ребенка, даже если профайлер на его собеседовании признал обратное.
Впрочем, зная Берта…
– Я могу лишь надеяться, что он не приходит ко мне именно по этой причине, – немного резко говорю я, поворачиваясь к панорамной камере на потолке. – Потому что второе предположение гораздо хуже. Он… – Я тяжело вздыхаю. – С него станется обвинить себя в том, что произошло со мной. – Кивком я указываю на свои ноги. – Берт был там, когда это случилось. Он сам чуть не упал, пытаясь дотянуться до меня, пытаясь предотвратить мое падение, он так боялся за меня, что даже не понимал, что если я приму его помощь, то утяну его за собой…
– И… ты предпочла упасть сама, – потрясенно заканчивает малодушная. – Ты… ты знала, что сможешь выжить?
Я качаю головой.
– Но у меня были хоть какие-то шансы выжить после падения. А у него – нет.
Некоторое время малодушная молчит, обдумывая мои слова.
– А что насчет тебя? – тихо спрашивает она. – Сама-то винишь его в произошедшем?
Вопрос малодушной поднимает волну возмущения в груди.
– Конечно же нет! – с горячностью восклицаю я. – В чем он может быть виноват? В том, что хотел мне помочь? Или в том, что помочь не смог? Он же еще ребенок! Я бы поступила точно так же, даже если бы не знала, что у меня есть шанс выжить, ведь он дорог для меня, а мне уже пришлось пережить смерть близкого человека, который умер, пыта…
Я обрываю фразу на полуслове, застывая от настигшего осознания.
Гаспар умер, пытаясь меня защитить. И в этом был его выбор. «Таким было его решение», – именно об этом пыталась сказать мне Микелина своей запиской, оставленной в медблоке. Только оказавшись в похожей ситуации, я смогла понять вложенный в эту фразу смысл.
Разжав пальцы, я позволила себе упасть, чтобы спасти Берта, но последнее, чего бы мне хотелось, – чтобы он думал, будто несет хоть каплю ответственности за случившееся.
– Берту не в чем себя винить, – потрясенно выговариваю я. – И мне… мне тоже.
Я провела столько времени, думая, что виновата в смерти Гаспара, эгоистично приписывая себе ответственность за нее, отказываясь признавать то, что он сделал сознательный выбор, и даже не понимая, что тем самым оскорбляю память о Гаспаре, приравниваю его к обычным силентам, все еще не способным принимать решения. Я погрязла в этой вине настолько, что ею успели пропитаться все воспоминания о нем, и я запрятала их как можно дальше, запретив себе обращаться к ним и постаравшись вычеркнуть Гаспара из памяти, лишив себя возможности вернуться к самым светлым моментам прошлой жизни.
Слезы катятся по щекам, и я даже не пытаюсь их сдержать, ведь вместе с ними меня покидает горечь вины. Я плачу, чувствуя, как освобождаюсь от нее, и мне становится так хорошо, так спокойно и легко…
– Ты… ты в порядке? – слышу я осторожный вопрос малодушной. Всхлипывая, киваю, посылая в камеру на потолке дрожащую улыбку.
– Лучше, чем когда-либо. – Я смахиваю слезы ладонью. Сейчас меня даже не волнует то, что малодушная уже второй раз становится свидетелем моих рыданий… Сейчас мне наплевать даже на то, что она – малодушная . Ей удалось за один день спасти и мою жизнь, и мое прошлое, от которого я успела отвернуться.
– Тогда почему ты плачешь?
И я решаюсь рассказать ей. Вкратце, без деталей. Осторожно – потому что помню, что она малодушная, что она мне не друг; искренне – потому что она заслужила эту искренность хотя бы тем, что спасла меня. Наконец, в моей истории нет ничего, что малодушные могли бы как-то использовать против Корпуса.
Прежде мне уже приходилось говорить о Гаспаре, отвечая на вопросы «кто обучил тебя всем этим приемам»; отряд знает и про несчастный случай, после которого я пришла в Корпус, – но никогда прежде я не рассказывала о том, каким человеком он был, или о том, как сильно мне его не хватает…
Я уже потеряла одного друга и не позволю этому случиться вновь. Как только выберусь отсюда – отыщу Берта, и никакая сверхсекретность меня не остановит. Даже если мое первое предположение окажется верным и он решил держаться от меня подальше, я постараюсь принять это, постараюсь смириться… Но прежде я должна убедиться в том, что Берт не повторяет моих ошибок.
Впрочем, первым делом нужно будет посетить уровень Смотрителей.

* * *

Нестерпимо хочется спать. Мне с большим трудом удается удерживать глаза открытыми, пока я добираюсь до медблока. Неожиданно натолкнувшись на пороге на выходящего Константина, я обмираю. Его же не должно быть на уровне! А ведь браслет на моем запястье мог сообщить доктору об откате…
Но Константин, лишь на мгновение оторвавшись от своего планшета, чтобы скользнуть по мне беглым взглядом, бормочет, что будет на складе. Кивнув ему в ответ, я с облегчением выдыхаю, когда он уходит. Видимо, так как сломанные кости уже почти срослись, доктор перестал пристально отслеживать мое состояние.
Я останавливаюсь на пороге, продолжая глядеть на удаляющегося Константина и запоздало понимая, что перед сном не помешало бы принять шипучую пластинку успокоительного, прогоняющего отголоски. Но тогда придется рассказать доктору об откате. Ох и влетит же мне тогда за нарушение техники безопасности… Все решается само собой – пока я раздумываю, Константин сворачивает за угол, пропадая из поля зрения. Ни окрикнуть, ни догнать. Я сейчас слишком сонная, да и сил на то, чтобы добраться до склада и вернуться обратно, уже не хватит. Отголоски придется перетерпеть.
Я засыпаю мгновенно, едва оказавшись в постели. Как только приходит сон, приходят и отголоски.
Я больше не человек – многорукое, многоногое неповоротливое чудовище, не способное поладить со своими конечностями, каждая будто живет своей жизнью, и их много, слишком много… Вспышки боли обжигают его тело, одна за другой, будто кто-то невидимый решил изрешетить его из пистолета, выпустив в него целую обойму. Чудовище пронзают иглами, от уколов которых по всему телу растекается мерзкий, липкий холод. Чудовище задыхается от ужаса, истекая кровью. Крови все больше – многочисленные раны расходятся, увеличиваясь в размерах, превращаясь в зияющие дыры, из которых начинают выползать хлопья колючей бледно-розовой пены, что жадно расползается по всему телу, разъедая кожу, с громким шипением и потрескиванием обнажая мышечные ткани…
Чудовище пытается зажмуриться, чтобы спрятаться от страшного зрелища, оказаться в спасительной темноте, но оно не может перестать видеть, ведь стоит ему закрыть одни глаза, как открываются другие. Резкий звук ударяет по ушам с такой силой, что чудовищу кажется, будто кто-то пытается размозжить ему голову. Боль так сильна, что все остальные ощущения отходят на второй план. Звук повторяется, но он больше не наносит ударов, нет, теперь он действует намного коварнее, вливаясь в уши обжигающей жидкостью, которая все с большей силой пульсирует внутри головы, грозясь взорваться. Чудовище хочет закричать, но как только оно открывает рот, пульсирующая жидкость заполняет горло, распирая его изнутри, и чудовище захлебывается, оно не может сделать вдох…
Нет. Это ведь я. Это я не могу сделать вдох.
Я возвращаю себе свое тело, когда что-то сжимает мое плечо. Прохладная ладонь ложится на мой лоб – и я вновь могу дышать, потому что отголоски отступают, оставляя после себя лишь привкус крови во рту. Сквозь сон я чувствую, как кто-то гладит меня по плечу, слышу низкий мужской голос, напевающий что-то про непослушный ветерок, заблудившийся в лесу, потом про звездочки на небе, уже на другой мотив, потом про птичек-сестричек… Этот голос определенно мне знаком, я точно знаю обладателя, но его имя, его лицо ускользают от меня, растворяясь в колыбельной.
Я уверена лишь в одном: человек, которому принадлежит этот голос, никак не может быть здесь, рядом со мной.

#Глава 5

По медблоку плывет настойчивый запах ментола. Банка с массажным гелем уже давно плотно закручена, а салфетки, которыми Кендра, одна из ассистенток Константина, обтерла мои ноги после массажа, покоятся в закрытом мусорном ведре, но запах все не ослабевает. Он отвлекает меня, мешая сосредоточиться…
Конечно же, Арника. Именно запах  виноват в том, что ты никак не можешь разобраться с этой задачей.
На планшете, что лежит передо мной, открыта схема двухэтажного здания. Это задача из пробного варианта экзамена по тактике. Последние полтора часа я провела в попытках решить ее и, как мне кажется, уже успела перебрать все возможные варианты. Время, что отводится на экзамен, уже давно вышло, и я решила все задачи, кроме этой.
Каждый раз, когда думаю, что наконец-то нашла решение, моделирование ситуации завершается всплывающим сообщением «Критические потери. Миссия провалена». Противник хорошо вооружен. На его стороне численное превосходство, еще и сложная планировка здания осложняет штурм… Может, для этой задачи и вовсе нет решения?
– Завтра попробуем встать на ноги. – К моей кровати подходит Константин. Его слова заставляют меня замереть. Наконец-то!
– Как… как много времени займет восстановление? – Я откладываю планшет в сторону. Задача подождет. – Когда я смогу вернуться в отряд?
Константин пожимает плечами.
– Все зависит от того, как пойдет реабилитация. Впрочем, и здесь нам снова помогут технологии Терраполиса. – Доктор улыбается. – Их медицина умудрилась опередить нашу как минимум на полвека.
– Технологии… для реабилитации? Здесь, в бункерах? – удивленно спрашиваю я. – Но зачем, откуда? У Терраполиса же были лечебные модули…
– У них были и свои Несовместимые. – Видя мое недоумение, Константин поясняет: – В Терраполисе для лечения наследственных заболеваний часто обращались к генной терапии, после которой использование модуля становилось невозможным. Отсюда и технологии для посттравматической реабилитации, благодаря которым эти ноги, – доктор легко похлопывает меня по лодыжкам, – уже совсем скоро снова смогут бегать, прыгать и избивать людей на тренировках.
Уже совсем скоро. Жди меня, Корпус.
Комок в горле, вызванный нахлынувшими эмоциями, вряд ли позволит мне сейчас что-либо сказать, поэтому я посылаю Константину немного дрожащую улыбку, и он возвращается к своему рабочему столу. Я наблюдаю за тем, как он достает из ящика хорошо знакомый мне предмет – чехол с рендер-набором. Но зачем рендер может понадобиться Константину?
– Завтра предстоит сложная операция, – говорит доктор, поворачиваясь в мою сторону. – Мне нужно посмотреть, как ее делали медики Терраполиса. Это займет пару часов. – Надев визор, он откидывается на кресле.
Задача. Меня все еще ждет эта треклятая задача по тактике. Усевшись на кровати, я вновь углубляюсь в изучение плана здания, пытаясь понять, что же ускользнуло от моего внимания, что же я не учла…
Услышав слева от себя деликатное покашливание, я вздрагиваю от неожиданности.
На краю соседней кровати сидит Юн.
Он не приходил ко мне ни разу, впрочем, я и не питала надежд на то, что он будет меня навещать. Выглядит Юн неважно: всклокоченные волосы, покрасневшие глаза. Он сцепляет пальцы в замок, надеясь скрыть дрожь в руках, но я успеваю ее заметить.
Никогда еще я не видела его таким… разбитым?
Продолжая смотреть на его руки, я в очередной раз обращаю внимание на странные, не очень аккуратно сплетенные нитяные браслеты. С нашей последней встречи их количество определенно увеличилось. Приглядевшись, я замечаю на пальцах Юна россыпь мелких пятнышек синего цвета. Так могут выглядеть только следы от порошкового пигмента, но быстрый взгляд на волосы Юна не обнаруживает никаких изменений.
Молчание затягивается. Мы просто сидим и рассматриваем друг друга, и при этом Юн отчего-то изо всех сил старается не встречаться со мной глазами.
Ему неловко, очень неловко , вдруг понимаю я.
– Как… как ты себя чувствуешь? – неуверенно спрашивает он, глядя на мои ноги.
– Вроде неплохо. – Я пожимаю плечами. – Константин хороший доктор.
– Да… Константин хороший доктор, – тихо повторяет за мной Юн, подобно эху.
И только теперь я обращаю внимание на то, что на нем надета футболка от больничной пижамы. Он ведь Совместимый, с чего бы ему лечиться в медблоке?
– Так ты к нему? – спрашиваю я, кивая головой в сторону Константина. – Он в рендере часа на два, так что…
– Нет, – перебивает меня Юн. – Я пришел не к нему… я здесь для того, чтобы извиниться перед тобой, – отрывисто говорит он, наконец-то глядя мне в глаза. – За то, как относился к тебе, как вел себя, пока ты была в отряде. Надо признать, из тебя получился хороший курсант, – выдавливает он и умолкает, опуская взгляд на свои руки, сцепленные в замок. – Постарайся не угробить себя, пытаясь вернуться в отряд. Не переусердствуй… иначе все потеряет смысл, – тихо заканчивает он, поднимаясь с кровати.
Извинения? Забота? Я не могу поверить своим ушам. Это настолько не похоже на Юна, что я начинаю подозревать, что передо мной сейчас стоит его близнец, о существовании которого мы прежде не догадывались.
Что же случилось с Юном? Что так сильно изменило его, заставив прийти ко мне? Я ни на мгновение не сомневаюсь в искренности его слов, потому что… да потому что это Юн , который говорит только то, что думает на самом деле. Но я вижу, что он не хочет быть здесь, не хочет разговаривать со мной, – но почему-то убежден, что обязан это сделать.
Что-то гнетет его, и он пришел ко мне в попытке освободиться, но извинения не принесли ему и доли облегчения, на которое он надеялся.
Я вижу, что Юн хочет сказать что-то еще, очень важное для него, но даже уже произнесенные слова дались ему с большим трудом. Начну задавать вопросы, пытаясь понять, что же произошло, – и Юн закроется. Он не привык говорить вслух о своих слабостях.
Впрочем, мне тоже пора научиться говорить о своих ошибках, о настоящих ошибках, а не о тех, что были надуманы и во множестве приписаны себе прежде.
– Тебе не за что извиняться. – Мои слова заставляют Юна остановиться у выхода из медблока. – Ты был прав.
Лицо Юна, повернувшегося ко мне, выражает крайнюю степень удивления.
– Ты был прав, – вновь говорю я, – полагая, что мне не следовало присоединяться к отряду. Нужно было тебя послушать, отказаться от предложения Солары и отправиться к рекрутам. Сделать все так, как положено . – Я повторяю слова, сказанные им при нашей первой встрече. Кажется, Юн это замечает: уголок его рта дергается в слабом намеке на улыбку. Он наблюдает за мной, все еще недоверчиво – кажется, мои слова тоже стали для него неожиданностью, но я вижу, что своей честностью пошатнула незримую стену, что всегда была между нами, поэтому продолжаю: – Когда-то давно я освоила рекрутскую программу физических тренировок, поэтому мне казалось, что, не считая умения стрелять, у меня уже есть все, что может дать ступень рекрутства. Но я упустила слишком многое. Например, не научилась работать в команде. – Я печально усмехаюсь, загибая палец. – Как Смотритель… Я привыкла полагаться только на себя, только на свои силы, и не смогла вовремя понять, что от этой привычки следует избавиться.
Юн шагает в мою сторону, очень осторожно, будто не уверен, что под его ногами окажется все тот же твердый пол.
– Не научилась стрелять, – внезапно говорит он. Я загибаю еще один палец, согласно кивая.
– Постоянно прокалываюсь на каких-то мелочах, которые остальным известны со времен рекрутства. – Очередной загнутый палец. – Не успела подружиться с курсантами из других отрядов. – И еще один.
– Недостаточно хорошо знакома с техникой безопасности. – Юн вновь присаживается на соседнюю кровать. – Недостаточно настолько , что умудрилась словить откат.
– Как ты узнал про… – Внезапная, невозможная догадка заставляет меня замереть. – Так это был ты! – пораженно восклицаю я.
– Понятия не имею, о чем ты. – Юн качает головой, с нарочито независимым видом скрещивая руки на груди.
– Это был ты, – неверяще повторяю я, рассматривая Юна во все глаза. – Ты приходил еще вчера, в часы посещения, – говорю уже увереннее. – Я слышала твой голос сквозь сон.
Эта картина никак не желает укладываться в моей голове.
– Ты ведь… ты пел мне колыбельные!
– Тебе все равно никто не поверит. – Юн улыбается, едва заметно – но это все же улыбка, его первая улыбка, что адресована мне. Она живет недолго – лицо Юна почти сразу же становится серьезным. – Ты задыхалась во сне. Такие сильные отголоски могут быть только после отката, а у меня… Слишком свежи воспоминания о том, каково это. – Юн мрачнеет. – На прошлой неделе хотел потренироваться в рендере, а наушники оказались неисправными, отключились до завершения сценария, и… – Юн нервно сглатывает, обрывая фразу.
– Откуда тебе известно столько колыбельных? – осторожно спрашиваю я, чтобы уйти от явно неприятной Юну темы.
– Архив, – коротко отвечает Юн. – Выучил, пока ждал пробуждения младшей сестры от Ожидания.
– У тебя есть сестра? – удивляюсь я. Почему же я ее никогда не видела?
– Мы погодки. – Юн вновь улыбается, и эта улыбка задерживается на его лице, но отчего-то она выглядит грустной. – Ей было всего лишь две недели, когда мы пришли сюда из захваченного Арголиса, а мне почти год… едва попал в программу Ускорения. Я… Я был так счастлив, когда узнал, что у меня есть сестра, что я здесь не один… – Юн говорит сбивчиво, словно смущаясь своих слов, своей искренности, но постепенно смущение исчезает.
Когда впервые заговариваешь о ком-то, кто для тебя очень дорог, поначалу слова подбираются с трудом, но потом ты уже не можешь остановиться и говоришь, говоришь… И остается лишь поражаться тому, как много ты можешь рассказать об этом человеке и как много хочется сказать вслух. Я знаю, каково это, ведь вчера впервые после смерти Гаспара я смогла выговориться, не ощущая при этом хватки когтистой лапы, которой чувство вины прежде сжимало горло при каждой мысли о нем.
– Я постоянно навещал Джимин, пока она была в зале Ожидания. Мне было четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать лет… А ей все так же – две недели от роду. – Взгляд Юна светлеет. – Она лежала в стазисе, такая маленькая, такая беззащитная… Мне хотелось стать для нее самым лучшим старшим братом, какого только можно представить. Я работал инженером на техническом уровне и все свободное время проводил в Архиве, читая старые сказки, старые колыбельные… И неважно, что Джимин предстояло Ускорение, – Юн усмехается, – я все равно учил колыбельные, чтобы каждый вечер петь ей перед сном.
Он ненадолго замолкает, глядя словно сквозь меня. Только сейчас я начинаю осознавать, что привыкла довольствоваться лишь тем, что лежит на поверхности, и стала полагать, будто то, что я могу прочитать эмоции человека по лицу и жестам, означает, что я его знаю.  То, с какой нежностью Юн говорит о своей сестре, с ног на голову переворачивает все прежние представления о нем.
Передо мной сидит человек, о котором мне не известно ничего.
– Ее очередь на Ускорение подошла, когда мне исполнилось семнадцать, – вновь заговаривает Юн. – Я из кожи вон вылез, выбивая себе перевод на технический уровень над Школой, чтобы после Ускорения Джимин могла жить со мной, внизу ей бы вряд ли понравилось… Накануне дня окончания программы Ускорения я не мог заснуть, все думал: какой окажется Джимин? Будет ли похожа на меня? Как будет звучать ее голос, какими будут первые слова, что я услышу от нее? И вот, десять часов утра, я стою у выхода из зала Ускорения, а у самого колени дрожат. И тут выводят ее, – Юн прерывисто вздыхает, – и мое сердце останавливается. Она была очень красивой, в таком легком, воздушном платьице… – он прикрывает глаза, словно восстанавливая в своей памяти образ сестры, – белого цвета, – выговаривает он с видимым мучением. – Такого же… такого же цвета, как ее волосы.
Мне тяжело смотреть на Юна. Боль, что отражается на его лице, кажется осязаемой.
– Справедливость забрала Джимин, оставив мне вместе с ней лишь полчаса в день в присутствии Смотрителя. Но один из таких визитов на уровень Справедливости подарил мне надежду. И цель, – говорит он, открывая глаза. В одно мгновение его лицо меняется, на нем не остается ни малейшего намека на уязвимость. Передо мной вновь сидит Юн, каким я его всегда знала. – Однажды, возвращаясь от Джимин, я случайно услышал диалог, явно не предназначавшийся для чужих ушей, – один из докторов Справедливости разговаривал с Советником Никсоном. Так я узнал о том, что существует вероятность того, что в Арголисе мы сможем помочь не только силентам, но и профайлерам.
– Никогда об этом не слышала. – Я невольно понижаю громкость голоса.
– И не услышишь. – Юн пожимает плечами, бросая быстрый взгляд в сторону Константина, чтобы убедиться, что он все так же поглощен рендером. – Я ведь не идиот, – Юн хмыкает, и уголки его рта горько опускаются вниз, – я понимаю, что день, когда мы перестанем нуждаться в Справедливости, не наступит никогда. Даже тогда, когда мы вернемся домой, когда все наладится… Справедливость слишком хороша в своем деле, поэтому тот факт, что у профайлеров тоже есть шанс обрести нормальную жизнь, будет замалчиваться до последнего. – Он резко выдыхает. – Но мне не нужна вся Справедливость. Только моя сестра.
– Постой, – медленно говорю я, пытаясь переварить полученную информацию. Что-то не сходится. – Никсон ведь… Он ведь Советник по вопросам образования, какое отношение он может иметь к Справедли… – Я обрываю себя на полуслове, когда внезапное воспоминание расставляет все по местам. – Его дочь… – выдыхаю я, все еще сомневаясь в правильности своих выводов.
– Дочь. – Юн кивает. – Живет вместе с ним на уровне Нулевого поколения. И весь город считает, что она страдает от наследственной болезни, которой были подвержены многие жители Терраполиса.
– Хочешь сказать, она профайлер? – недоверчиво интересуюсь я. Как Никсону удается это скрывать?
– И не только она. Как мне удалось узнать, в Свободном Арголисе есть лишь один человек, что страдает от этой болезни. Ее зовут Лотта, она живет у доктора. – Юн указывает кивком в сторону Константина. – Но, помимо нее, на уровне Нулевого поколения зарегистрировано еще три пациента с таким же диагнозом, включая дочь Никсона.
И об этом никто не знает? Как же их способности? У меня возникает множество вопросов, но почему-то я озвучиваю самый нелепый из них:
– А как же… седые волосы?
Юн смотрит на меня так, словно я сморозила несусветную глупость. Впрочем, так и есть.
– Когда-нибудь красила волосы порошковым пигментом? – Он растопыривает перед моими глазами ладонь с испачканными пальцами. Я отрицательно мотаю головой.
– Мы с Джимин часто гуляем по Просвету. – Юн поворачивает ладонь к себе, машинально потирая пятна. – Когда я стал курсантом, нам с Джимин разрешили ненадолго покидать жилой уровень Смотрителей. И на прошлой неделе мы встретили девушку с синими волосами. Видела бы ты лицо Джимин, – с нежностью говорит Юн, – она была в восторге! Она очень любит синий цвет, поэтому мне тем же вечером пришлось выпрашивать порошковый пигмент, а про перчатки забыл, видишь, пальцы все перепачкал, до сих пор отмыть не могу… Зато Джимин довольна. – Юн вновь сцепляет пальцы в замке перед собою. – Порошковым пигментом достаточно покрасить волосы всего один раз, он равномерно распределяется по волосам, даже когда они продолжают расти, и сменить цвет или вернуть натуральный можно только через нейтрализатор пигмента… – Юн вдруг осекается и с усмешкой качает головой, будто удивляясь своим словам. – А еще я знаю около десяти вариантов плетения кос, – вдруг добавляет он. – А Джимин плетет мне браслеты. – Юн указывает на запястье.
– Ей повезло с тобой. – Я гляжу на нитяные браслеты, большинство из которых синего цвета. – Ты очень хороший брат.
– Мне тоже так казалось, – тихо говорит Юн, опуская голову. – Когда я узнал, что для Советника сделали исключение, позволив оставить дочь рядом с собой, у меня появилась цель. Возник план: стать одним из лучших курсантов, отправиться в Арголис в числе первых, в составе сильного отряда. Стать героем войны, стать человеком, для которого тоже сделают исключение . – Юн особенно выделяет последние слова. – Поэтому я потратил на рекрутство несколько лет и перешел в курсанты, только добившись максимальных показателей. Я получил распределение в отряд капрала с хорошей репутацией… а потом в отряде появилась ты. Первая серьезная помеха на моем пути.
– Но ведь… – начинаю я, но Юн жестом останавливает меня.
– Мне казалось, – с усилием продолжает он, – что ты способна все разрушить, что своим присутствием в отряде можешь лишить меня будущего вместе с Джимин, ведь если наш отряд отправят на Второй круг, то… все пропало.
Я уже открываю рот, чтобы сказать, что Второй круг никак не повлияет на его личную статистику, но тут в памяти всплывает одно обстоятельство, которое проясняет смысл его слов. Следующий набор курсантов будет последним, и их будут распределять только по отрядам зачистки, которые отправятся в Арголис уже тогда, когда диверсионно-разведывательные отряды сделают основную работу и останется только навести порядок в городе. Юн не мог знать этого, снова и снова отказываясь от перевода из рекрутов в курсанты: решение было принято Советом незадолго до нашего набора.
«Стать героем войны». Услышь я это от кого-нибудь другого, не от Юна, для меня это бы даже не выглядело планом, слишком самонадеянно…
Но у него может получиться… У него должно получиться.  Вот только если Юн окажется на Втором круге, его план потерпит крах.
Кажется, я поняла, зачем он пришел ко мне.
– Ты… ты хочешь попросить меня не возвращаться в отряд? – спрашиваю я севшим голосом.
Юн долго смотрит на меня, не отвечая, и я не могу прочитать его взгляд: слишком много эмоций поспешно сменяют друг друга.
– Попросил бы, – наконец говорит он. – Еще неделю назад – попросил бы. Но не сейчас. – Юн качает головой. – У меня нет права на подобную просьбу. Ты… ты не причинила моему плану и десятой доли того вреда, что причинил я сам… Знаешь, как проходят наши тренировки в стазис-контуре? – неожиданно спрашивает он. – Те, до которых тебя не допустили из-за того, что ты Несовместимая?
Я киваю, продолжая глядеть на него в замешательстве, не совсем понимая, к чему он клонит. Конечно, знаю: пулевые ранения, ножевые ранения и сломанные кости.
– Совместимые курсанты в среднем пользуются лечебным модулем пять-шесть раз в месяц. Я же оказывался там лишь трижды, в самом начале обучения. Я просто не позволял себя победить, я не мог уступить, мне нужно было одержать верх любой ценой, еще бы… По иронии судьбы это чуть не стоило мне жизни. – Он хмыкает. – На прошлой неделе у нас была тренировка с Кондором на полигоне, мы отрабатывали способы обнаружения слежки и ухода от нее. После тренировки Кондор стал задавать нам вопросы по этой теме. Очередь доходит до меня, я начинаю отвечать, а он смотрит на меня и хмурится. Перебивает почти сразу же, «подними руки в стороны», говорит. Потом просит улыбнуться, потом – показать язык. Я, конечно же, выполнил все это, думая, что он просто издевается… а он весь побелел, остановил тренировку и вызвал медбратьев с уровня Нулевого поколения.
Юн тяжело вздыхает, и я уже догадываюсь, почему. Эти симптомы знакомы мне еще с лекций для будущих Смотрителей.
– Инсульт? – тихо спрашиваю я.
– Микроинсульт, – коротко отвечает Юн. – Но, как сказал доктор Константин, инсульт был не за горами. Я мог стать инвалидом, или… или умереть, – договаривает он едва слышно.
– Но это же обычно случается с людьми в возрасте, – вслух вспоминаю я. Юн пожимает плечами.
– Я слишком часто пользовался рендером для тренировок в свободное время. Слишком большая нагрузка на мозг, а откат стал решающим ударом. В медблоке на уровне Нулевого поколения сейчас лежит пациент, восстанавливающийся после инсульта, вот нас вместе и лечат. Но… Если бы Кондор не обратил внимание на симптомы… – Юн прерывается, качая головой. – Даже модуль бы не помог, он не рассчитан на работу с повреждениями мозга. Но каждый раз, когда оказываешься в модуле, он проводит диагностику, обновляя профиль совместимости. Попади я в модуль хоть раз за последний месяц, позволь я хоть раз себя победить – узнал бы, что от рендера стоит отдохнуть. А теперь приходится отдыхать в медблоке Нулевого поколения… И меня это убивает, – неожиданно признается Юн. – Слишком… слишком много свободного времени.
Я невольно хмыкаю. Пожалуй, сейчас я понимаю Юна как никто другой.
– Я… много думал о том, что случилось. – Юн обхватывает свои плечи, словно ему вдруг стало холодно. – Было очень тяжело осознавать, что я зашел так далеко, пытаясь позаботиться о Джимин, что чуть было… – Он прерывается, зажмуриваясь на несколько мгновений. Когда он открывает глаза, то мне кажется, что я вижу в них слезы. – Я чуть было не оставил ее одну. Это то, чего я не смогу себе простить. Поэтому я и сказал тебе, – Юн поднимает на меня взгляд, – не переусердствуй, пытаясь вернуться в отряд.
– Если бы ты сейчас попросил меня не возвращаться, – я встречаюсь с Юном глазами, – я бы поняла это.
– Ты не дослушала, – неожиданно мягко говорит он. – В отряде по баллам сейчас самая слабая Паула, она провалила промежуточный экзамен по тактике, но надеялась набрать бонусные очки на двух групповых тренировках в Большом зале. Но пять курсантов в отряде – слишком мало. Их отстранили от общих тренировок на десять дней, пока я не вернусь. Итак, – Юн разводит руками, – перед тобой сидит человек, из-за которого отряд Солары оказался так близок ко Второму кругу, как еще никогда не был.
Плохо. Очень плохо.
Нашему отряду уже не войти в двойку лучших, ведь если слабые отряды считаются по самому слабому участнику, то сильные – по общей сумме баллов членов всего отряда. Есть еще один нюанс: отряду, который будет признан самым сильным, Второй круг уже не грозит, вне зависимости от баллов самого слабого участника.
Но до выпуска еще есть время. И есть финальные испытания, которые могут ощутимо повлиять на ситуацию с баллами. Прорвемся.
Я невольно хмыкаю, когда осознаю, что слишком сильно забегаю вперед. Какие там финальные испытания, когда я еще не встала на ноги, не вернулась в отряд и не сдала все пропущенные экзамены.
– Ты ведь был на экзамене по тактике? – спрашиваю у Юна. Немного помедлив, он утвердительно кивает, но я вижу легкое недоумение в его взгляде. Мой вопрос сбил его с толку, он явно ожидал услышать что-то другое. – Все ли задачи имеют решение?
Юн пристально смотрит на меня, затем вдруг улыбается.
– Хочешь, угадаю, на какой задаче ты застряла? Предпоследняя, да? – Я киваю. – Решение есть, и достаточно простое.
– Тогда как ты угадал?
Юн пожимает плечами.
– Знаю, где ты могла допустить ошибку. Ты не умеешь смотреть вокруг, точнее, нет, не так, – поправляется он, – ты… пытаешься охватить все одним взглядом, чтобы сразу же начать действовать, поэтому что-то неизбежно ускользает от твоего внимания.
– Я потратила больше часа на эту задачу, – я с недовольством перебиваю Юна. – План здания уже по памяти нарисовать могу.
Но Юн лишь качает головой.
– Не туда смотришь. Вернись к самому началу, к условию. Перечитай его еще раз.
Я беру в руки планшет, следуя совету Юна, но в условии не обнаруживается ни малейшего намека на возможное решение. Перечитываю еще два раза – бесполезно.
– И что же я должна здесь увидеть? – спрашиваю, уже начиная чувствовать раздражение.
– Внимательнее, – медленно, чуть ли не по слогам, проговаривает Юн, наблюдая за мной.
Закатив глаза, я в очередной раз просматриваю условие.
…И едва сдерживаюсь, чтобы не хлопнуть себя по лбу от досады.
Маленькая, едва заметная галочка под текстом условия. Вот что я упустила.
– Условие на двух страницах, – бормочу, чувствуя себя полной дурой.
– Именно. – Юн выглядит настолько довольным, что возникает желание кинуть в него чем-нибудь, и спасает его только то, что под рукой у меня только планшет Берта. – И на второй странице написано, что эта задача рассчитана на отряд зачистки, которому нет нужды действовать скрытно… И что у тебя в арсенале есть взрывчатка. Ты можешь сделать вход там, где он тебе нужен.

#Глава 6

Константин вместе со свитой в очередной раз отправился в медблок на уровне Нулевого поколения, поэтому я решаю прокатиться на коляске до «комнаты видеонаблюдения», чтобы посмотреть в рендере записи тренировок своего отряда. Сегодня я бы даже могла дойти на своих двоих, но не решилась рисковать, чувствуя усталость после физиотерапии, мне надо быть осторожнее… Усмехаюсь, вдруг понимая, что еще совсем недавно оставила бы подобные ощущения без внимания, – но не теперь, после разговора с Юном.
Теперь я понимаю, что прежде не отличалась особой осторожностью, зачастую действуя необдуманно, а порой и вовсе спонтанно, поддаваясь влиянию момента. Бешеная Пляска?! Безумный поступок. Я уцелела только благодаря невероятному везению, и появись тогда Виктор на полигоне хоть мгновением позже, возможно, меня бы уже не было среди живых.
Но куда большим безумием было то, что я намеревалась повторить Бешеную Пляску. Мне ведь придется как-то подтвердить свою физическую форму после того, как Константин решит, что я готова вернуться в Корпус. Я должна буду продемонстрировать, что в состоянии справиться с нагрузками Корпуса, и для того, чтобы вновь получить допуск к занятиям, в первую очередь придется убедить в этом Кондора.
Поверить не могу, что в начале лечения у меня проскакивала мысль о том, чтобы впечатлить его Бешеной Пляской. Кондор бы пришел в ярость, если бы узнал об этом. Надо найти способ, который не будет выглядеть как попытка самоубийства… иначе Кондор прикончит меня собственноручно.
В «комнате видеонаблюдения» меня поджидает сюрприз: на стене, что напротив стены с мониторами, на равном расстоянии друг от друга кем-то развешены три мишени – черные человеческие силуэты на белом фоне. На стуле перед интерфейсным столом я нахожу небольшую коробку. «Не скучай», – гласит записка, прикрепленная к ней, и я улыбаюсь, узнав почерк.
Виктор.
Мне все еще неловко из-за нашего последнего разговора. Виктор пришел ко мне уставшим, вымотанным после многочасовой работы над данными, что собрал Бенедикт в Арголисе, – а я устроила ему настоящий допрос, пытаясь выяснить, что же произошло с Бертом. Эти мишени на стене дарят надежду, что я не обидела Виктора слишком сильно.
Мое внимание привлекает едва заметное остаточное свечение интерфейсного стола. Кажется, Виктор был здесь совсем недавно, жаль, что мы разминулись…
Но для чего он активировал интерфейсный стол? Было ли это случайностью, простым любопытством… или же Виктор наконец-то понял, что это вовсе не «комната видеонаблюдения»? Может, именно поэтому он так поспешно ушел отсюда, даже не навестив меня?
– А он хорош собой, – звучит сбоку громкий голос. Конечно, я же сейчас стою рядом с динамиками. – Твой друг, – поясняет малодушная.
– Почему ты решила, что он мой друг? – спрашиваю, стараясь, чтобы слова звучали спокойно, не выдавая моего удивления. Достаточно было Виктору появиться здесь – и малодушная вновь заговорила со мной. – Это… это он тебе сказал?
Если малодушная разговаривала с Виктором, если упоминала наше с ней общение… То у меня большие проблемы. При всей лояльности ко мне Виктор остается командором Корпуса. Да, он прикрывал меня прежде – но бег по ночам, Бешеная Пляска и даже попытка получить доступ к данным Архива в обход системы безопасности не сравнятся с сокрытием информации о малодушных.
Меня бросает в холодный пот.
А ведь они даже могут быть знакомы. Малодушная раньше была частью Корпуса, в этом я почти не сомневаюсь, и если мои предположения верны, если она бывший капрал, то они прежде общались друг с другом, не могли не общаться…
– Мне достаточно было увидеть то, как старательно он вносил изменения в интерьер. – Судя по звучанию голоса, моя собеседница улыбается.
Она так и не заговорила с Виктором. Медленно выдыхаю, понимая, что в ожидании ответа невольно задержала дыхание.
– Или же я ошиблась? – Малодушная понимает мое молчание по-своему. – О, так между вами что-то большее, чем дружба?
– Все-то тебе расскажи, – бормочу я. – А что в коробке? – спрашиваю только для того, чтобы сменить тему.
– Не знаю, он принес ее закрытой. – В голосе слышится любопытство. – Может, тебе стоит ее открыть?
Внутри обнаруживаются метательные ножи. Очень много метательных ножей. Лучше лекарства от скуки и не придумать. Поставив коробку на колени, я подкатываюсь к мишеням, проезжаю сквозь круг серверных блоков и останавливаюсь прямо за ним, оказавшись напротив центральной мишени.
Слишком короткая дистанция. И разброс между мишенями достаточно большой – маловероятно, что с этой позиции я смогу поразить боковые мишени. Виктор знает о том, что мои возможности перемещения все еще ограничены, что мне нельзя проводить много времени на ногах, а значит…
Я откатываю свое кресло назад, возвращаясь в центр серверного круга. Так и есть: Виктор повесил мишени таким образом, что сейчас они оказались ровно посредине промежутков между серверами. Размахнувшись, я кидаю один из ножей, целясь в левую мишень. Бросок выходит смазанным: из-за того, что сижу, не удается замахнуться как следует. Подъехав к ножу, пригвоздившему мишень к стене, я удивленно присвистываю: он ушел в стену почти на половину лезвия. Вытащив его, я откатываю кресло немного в сторону и скребу ногтем участок стены, не закрытый полотном мишени. Рыхлое, мягкое покрытие.
– Что ты… что ты делаешь? Прекрати портить изоляцию! – сердито восклицает малодушная.
– Изоляция, говоришь? – переспрашиваю, поворачивая голову к панорамной камере над кругом серверов.
– Это покрытие обеспечивает помещению полную звуконепроницаемость, регулирует влажность воздуха и… эй, перестань! – вновь восклицает малодушная, когда я, размахнувшись, вгоняю нож в стену, чтобы оценить толщину изоляции. Лезвие уходит в стену полностью. Звуконепроницаемость – это хорошо…
– Что же, тогда приди и останови меня. – Я широко улыбаюсь, оглядывая комнату. – Потому что я собираюсь основательно подпортить вид этих стен.
«Комната видеонаблюдения» идеально подходит для стрельбы. Настоящей  стрельбы.
За прошедший месяц я много раз пыталась стрелять в рендере и за это время успела понять, что ошибалась, полагая, что если часто упражняться в стрельбе, то страх со временем исчезнет. Он так никуда и не делся – паника подступает даже тогда, когда я смотрю в рендере записи тренировок. Все, чего я смогла добиться, – лишь слабое подобие контроля над собой. Я могу лишь ненадолго загнать панику как можно глубже, не позволяя ей одержать верх, но уже ближе к концу тренировки она, набравшись сил, неизбежно отвоевывает свои позиции, покрывая мое тело нервным потом, заставляя руки дрожать, заставляя меня вздрагивать при каждом выстреле, даже если стреляю не я.
Но прогресс все же есть. По крайней мере, в начале тренировки я уже попадаю по мишеням, выдавая достаточно неплохие результаты, но вот то, чем все заканчивается…
Возвращение в отряд уже совсем близко. Мне необходимо поторопиться, поэтому надо переходить к настоящей стрельбе, ведь при всей своей правдоподобности рендер не способен передать все нюансы реальности. Мне нужен боевой пистолет, а не кусок пластика, который я держу в руках во время тренировок в рендере. Взять из арсенала пистолет сможет только капрал, поэтому, когда меня навещает Риц, я прошу передать Соларе записку.
На следующий день Пат приходит ко мне с коротким ответом: «Зайду послезавтра».

* * *

– Сосредоточься. – Наблюдая за мной, Константин усмехается. – Даю подсказку: еще два предмета.
На его рабочем столе царит хаос, здесь в несколько раз больше вещей, чем обычно, и теперь они разбросаны. Ничто не напоминает о прежнем порядке.
Немного подумав, я меняю местами стакан и бутылку с питьевой водой.
– Почти, – говорит доктор, поглядывая на часы.
Кладу бутылку набок, очень осторожно, чтобы она не покатилась по столу.
– Теперь все верно. Ровно три минуты. – Он улыбается. – Еще раз?
Я киваю. Константин меняет предметы местами, убирая некоторые из них, затем отходит назад. Окинув стол долгим взглядом, я поворачиваюсь к нему спиной.
Упражнения на развитие зрительной памяти обычно проходят в рендере: сначала демонстрируется помещение, а потом, через затемнение, оно показывается еще раз, уже с небольшими изменениями, которые нужно выявить как можно быстрее. Но после микроинсульта Юна я решила как можно реже пользоваться рендером, особенно в тех случаях, когда можно найти альтернативу. К моему удивлению, Константин, отдыхавший после проведения очередной операции, встретил мою просьбу с энтузиазмом, позволив навести на своем рабочем столе бардак.
В ход пошли все мелкие предметы, что попались под руку. Я даже подумала, что Константин согласился так быстро только потому, что потом ему придется убираться на столе, а сам процесс наведения порядка действует на него успокаивающе… Впрочем, как оказалось позже, мое предположение было ошибочным.
Упражнение оказалось неожиданно сложным, возможно, из-за того, что на столе находилось слишком много предметов. В первый раз я долго не могла восстановить их исходное положение. Когда после моего десятиминутного созерцания стола Константин, лучась самодовольством, сказал, что неправильно лишь то, что я поставила кружку слишком близко к краю стола, то я, немного вспылив, предложила ему поменяться местами.
Когда я перемешала все предметы, лежащие на столе, у него ушла минута на то, чтобы вернуть столу изначальный вид.
Когда я поменяла местами лишь два предмета из общего хаоса – семь секунд.
Когда я на какой-то несчастный сантиметр подвинула протеиновый батончик, лежавший в центре стола, ему понадобилось две секунды.
«Фотографическая память – в ответ на мой ошеломленный взгляд, явно забавляясь, пояснил он, разворачивая батончик и надкусывая его. – Кто из нас тут тренируется, ты или я? Твоя очередь», – сказал он.
– Готово, – говорит Константин, и я поворачиваюсь. Положение предметов на столе не изменилось, но их стало меньше.
– Вы убрали шприц-пистолет, коробку с ампулами, два синих флакона, зеленый флакон с узким горлом… – медленно перечисляю я, – и еще стакан. А, и ту круглую металлическую штуку… – Я заминаюсь, потому что даже не знаю названия того предмета.
– Это была горелка. – Константин приходит мне на помощь. – Что еще?
Я прикрываю глаза, пытаясь восстановить в памяти изначальный набор предметов.
– Подставка под стакан! – восклицаю, наконец-то вспомнив. Кажется, я уже назвала все, что нужно, но Константин продолжает смотреть на меня, явно ожидая услышать что-то еще. Вздохнув, я возвращаюсь к изучению предметов на столе.
– Ты назвала то, что было убрано. А что я добавил? – Да, определенно, Константину это упражнение нравится куда больше, чем мне.
Подсказка только все усложняет. Мне кажется, что на столе нет ничего, чего бы я не видела на нем прежде. Может, доктор добавил еще одну пачку таблеток… впрочем, нет, их было три с самого начала упражнения.
Наклоняюсь к столу, внимательно рассматривая лежащие на нем предметы. Записная книжка, ножницы, визор, банка с массажным гелем, мой идентификационный браслет, моя резинка для волос, наушники из рендер-набора…
Браслет.
Я возвращаюсь к нему. Нет, не показалось. Тот браслет, что я сняла со своего запястья, напоминает о моем падении всякий раз, когда я смотрю на дисплей и вижу немного стесанный пластик. Этот же браслет выглядит совершенно новым: никаких изъянов, никаких напоминаний. Присматриваясь, замечаю и другие отличия: этот браслет темнее моего и шире примерно на полсантиметра.
– Ты справилась. – Со стороны доктора раздаются хлопки в ладоши. Я выпрямляюсь и поворачиваюсь к Константину, который протягивает мне мой браслет.
– Почему они не одинаковые? – спрашиваю я, выкладывая браслеты на стол рядом друг с другом.
– Разные модификации. Основное различие – объем внутренней памяти. С таким, как у меня, – доктор постукивает ногтем по своему браслету, – ходят только Совместимые, потому что его память позволяет сохранить актуальную копию профиля для медицинского модуля. Но этих браслетов на складе оказалось не так уж и много, поэтому те, у кого нет профиля совместимости, носят такие, как у тебя. У твоего память меньшего объема, но для хранения нужной информации этого более чем достаточно.
«Нужная информация». Я не тороплюсь защелкивать браслет на запястье, рассматривая его и думая о том, что здесь, в виде досье, в виде набора сухих фактов и медицинских параметров, хранится вся моя жизнь. Такие же браслеты носят силенты…
Такой же браслет был у Гаспара.
Когда я была Смотрителем, то отслеживала данные с браслетов с помощью программы, которая уже была установлена на тот планшет, что мне удалось выторговать у техников. Видимо, программа стандартная – я обнаруживаю ее и на планшете Берта.
Код браслета Гаспара я до сих пор помню наизусть.
Время останавливает свой ход, когда на экране высвечивается фраза «в сети». Мгновение растягивается до бесконечности – я вижу, как медленно, словно нехотя, проступают зеленые буквы, как они набирают яркость…
Бесконечность обрывается, когда меня настигает понимание: конечно же, браслет Гаспара уже давным-давно достался кому-то другому. Вдруг, повинуясь безотчетному порыву, я поворачиваю свой браслет к свету, чтобы увидеть его код, ряд мелких цифр и букв, выгравированный на внутренней стороне, чтобы убедиться…
Разница лишь в предпоследней цифре.

* * *

Солара приносит мне пистолет только после продолжительной беседы. Пришлось убедить ее, что он мне необходим, и заверить, что я собираюсь тренироваться в стрельбе только в помещении, где стены закрыты толстым слоем изоляции, которая не допустит рикошета. О том, что там еще есть несколько десятков мониторов и серверные блоки, я предпочла умолчать.
Терраполис был по-настоящему мирным городом. Пистолет, лежащий передо мной, был изобретен еще в Старом Мире. Когда мы только пришли сюда, то в бункерах огнестрельного оружия не было вовсе, только пистолеты, что заряжаются транком, – и ничего, что способно убить. Огнестрельное оружие перенесли сюда с поверхности, из арсеналов полиции Терраполиса, которые смогли отыскать только благодаря интерактивной карте города, что нашлась в Архиве.
Запрокинув голову, я представляю, как мой взгляд проникает сквозь потолок, устремляясь вверх, пронзая уровень за уровнем, и, когда он вырывается на поверхность, перед ним предстает мертвый город, подернутый розоватой дымкой процина.
Да, Терраполис был мирным городом, но я не сомневаюсь, что если бы Турр изначально хотел захватить именно его, а не Арголис, то потерпел бы поражение. Возможно, Терраполис даже смог бы захватить оба города, ведь его наука ушла вперед на десятилетия, а может, даже и на века… вот только его жители не стали использовать науку как оружие. Впрочем, они наверняка позаботились о защите на случай нападения. По словам Кондора, до гибели Терраполиса ходили слухи о существовании вируса, который будет распылен в случае захвата города, и что этот вирус окажется смертельным для каждого, кто не получил вакцину, которую детям Терраполиса вкалывают еще при рождении…
Вирус оказался всего лишь слухом, но даже слух способен сослужить хорошую службу, если правильно им воспользоваться. Одним из условий Нерушимого пакта между Арголисом и Турром была неприкосновенность Терраполиса. Из погибшего города вывезли лишь содержимое уцелевших сырьевых складов. Особенно ценными оказались большие запасы переработанных металлов – последние десятилетия своего существования Терраполис постоянно отправлял экспедиции на разрушенную часть материка, в мертвые города…
А потом мертвым городом  стал сам Терраполис.
Согласно пакту, все ресурсы поделили поровну, после чего Терраполис закрыли, заблокировав ворота во внешних стенах и разрушив ведущий к городу мост через реку. И в первые годы после войны некоторым людям, несмотря на все обстоятельства, не давала покоя идея, что в нескольких днях пути есть город, где наверняка можно найти столько добра, на которое уже никто не претендует, и плевать на этот пакт… Но никто из тех, кто туда отправился, так и не вернулся, и пошел слух о том, что мертвый город заражен, что произошла утечка вируса, после чего количество желающих побывать в Терраполисе резко сошло на нет.
На самом деле мало кому тогда удалось добраться до Терраполиса. Многие потенциальные мародеры были перехвачены отрядом Кондора уже за внешними стенами Арголиса и отправлены прямиком в тюрьму. Незадолго до того как я стала пациентом Константина, Кондор рассказывал об этом на общей тренировке. Это было уже после Агаты. Сейчас я понимаю Кондора: случившееся в Просвете открыло в нем потребность обратиться к своему прошлому, чтобы он мог наконец-то отпустить его; а тогда я лишь удивилась тому, что тренировка внезапно перешла в лекцию по истории.
Стратег уже и сам стал частью нашей истории. Мы оказались здесь только потому, что в тот день, когда на Арголис напали, вместе с нами в медицинском центре был Кондор, который смог организовать эвакуацию. Он знал, как добраться до Терраполиса, минуя разрушенные мосты, потому что допрашивал единственного человека, побывавшего там. Не всех мародеров арестовывали на выходе из Арголиса, некоторым все же удавалось вырваться, и их ловили уже тогда, когда они возвращались с пустыми руками, так и не найдя способ попасть в Терраполис. Но однажды поймали того, у кого это получилось.
Выходит, Свободный Арголис обязан своей жизнью… какому-то мародеру?
Я одобрительно хмыкаю, открывая коробку, что принесла Солара вместе с пистолетом. Наушники и около шести десятков патронов, она не поскупилась. Но есть одно условие: я должна вернуть отстрелянные гильзы и пули, все до единой, чтобы их отправили на переработку, переплавили на новые пули…
…и только когда я вставляю патроны в обойму, до меня доходит, что пули придется выковыривать из изоляции. Нужно будет позаимствовать у Константина пинцет.
Хорошо, что нашим инженерам удалось наладить производство патронов, приспособив технологии, которые обнаружились в бункере. В арсеналах патронов было не так уж и много, их бы пришлось беречь для битвы за Арголис, курсанты не смогли бы часто тренироваться с настоящим оружием, это было бы расточительством ресурсов…
Мысль рвется. С ней что-то не так, и я не понимаю, что именно. Я прокручиваю ее в голове, пока иду к «комнате видеонаблюдения», впервые за все это время иду к ней на своих ногах. Мне бы радоваться, но нет, это назойливое, беспокойное чувство не отпускает – я словно в упор не замечаю чего-то, что лежит прямо перед носом. Замедляя шаги, я прокручиваю мысль, что чем-то потревожила меня, раскладываю ее на составляющие.
Расточительство ресурсов.
Патроны. Меня смутило какое-то противоречие… Арсеналы. Полицейские арсеналы на поверхности, доверху наполненные оружием. Арсеналы, которые нашли благодаря карте Терраполиса, что была в Архиве.
На пороге «комнаты видеонаблюдения» я сталкиваюсь с пониманием, которое останавливает меня подобно невидимой преграде, лишая возможности двигаться.
Ресурсы. Раздел ресурсов между городами и изоляция Терраполиса.
Мы изучали Нерушимый пакт еще в Школе, даже читали полный текст соглашения, продираясь сквозь громоздкие формулировки. Там не упоминался раздел или же неприкосновенность содержимого подземных хранилищ. В пакте не было ни слова о подземной части Терраполиса.
Про бункеры никто не знал.
Тренировка по стрельбе теряет значение. Я не могу сдвинуться с места, лихорадочно пытаясь собрать воедино все, что мне известно о Терраполисе и о том, как мы попали сюда.
Смертельный импульс, убивший всех жителей Терраполиса, вывел из строя всю компьютеризированную технику на поверхности. Все данные были утрачены, вся техника превратилась в бесполезную груду пластика и металла.
…Но сюда, под землю, действие импульса не дотянулось. Здесь все уцелело.
Наши ученые приступили к изучению технологий Терраполиса только тогда, когда мы оказались здесь. И даже с помощью информации в Архиве они до сих пор не могут разобраться со многими устройствами, что здесь есть. Это значит, что у Арголиса прежде не было доступа к бункерам Терраполиса. Мог ли о них знать Турр? Мог ли Турр втайне добраться до скрытых под землей уцелевших знаний и технологий Терраполиса и использовать их, чтобы захватить наш город?
Осознав, что продолжаю стоять на пороге, придерживая ручку двери, я прикрываю ее за собой и сажусь на мягкий стул, что стоит перед мониторами.
Нелогично. Если бы Турр смог добраться до подземелий Терраполиса, все хранилища были бы уже пусты. Значит, мы были первыми, кто получил доступ к хранилищам, к Архиву, к карте Терраполиса и к тому, что осталось спрятано на поверхности. И сюда нас привел Кондор.
Но как он узнал о бункерах? 
«Успокойся, Арника», – приказываю я себе тихим шепотом. Успокойся сейчас же, иначе можешь зайти слишком далеко в своих рассуждениях. Собираешься начать подозревать Стратега? Но в чем именно?
Кондор заслужил мое доверие тем, что всегда был искренен со мной… но всегда ли? Или же он просто позволил мне так думать?
Хватит.
Юн был прав: я вновь и вновь возвращаюсь к одной и той же ошибке. Я в очередной раз пытаюсь решить задачу, имея на руках неполные данные. Нужно собрать больше информации. Прежде я не интересовалась нашей историей, предпочитая изучать лишь те материалы, что хоть как-то могли пригодиться мне в работе с силентами. Кондор – мой наставник, которому я доверяю, и будет очень глупо, если это доверие сойдет на нет из-за моих слабых познаний в истории Свободного Арголиса. Дождусь встречи и спрошу напрямую, а до того момента буду гнать от себя любые подобные мысли, иначе… Иначе погрязну в подозрениях и этим все испорчу. Подозрения, даже те, что оказываются беспочвенными, оставляют след, что навсегда меняет отношение к человеку.
Хватит думать об этом. Я пришла сюда, чтобы потренироваться в стрельбе, разве нет? Пора бы и пострелять.
И только выходя с заряженным пистолетом в центр серверного круга, я понимаю, что наушники остались в медблоке. Я вздыхаю: возвращаться за ними не хочется, ведь придется идти до медблока, потом возвращаться обратно… Физиотерапия, изобретенная Терраполисом, дает невероятные результаты: мне уже разрешено подолгу ходить и даже выполнять некоторые тренировочные упражнения под присмотром ассистенток доктора, но вошедшее в привычку беспокойство за ноги еще не успело меня покинуть. Кресло-каталку уже отдали другому пациенту, поэтому я стараюсь рассчитывать все возможные нагрузки, хоть Константин и говорит, что я зря так осторожничаю, что уже совсем скоро мне можно будет бегать.
Впрочем, вполне может быть, что наушники мне и не понадобятся. Есть у меня одна догадка…
– Эй! – кричу я во весь голос. Но мой крик звучит как-то приглушенно, не так громко, как стоило бы ожидать. Это ведь достаточно просторное помещение, в котором почти нет ничего, кроме голых стен, но я совсем не слышу эха. Прицелившись, я стреляю в центральную мишень, попадая черному силуэту прямо в голову. Как я и предполагала: изоляция, которой покрыты стены, поглощает звук. Хлопок выстрела даже тише, чем в тренировочном рендере. Сегодня обойдусь и без наушников, за один раз не оглохну.
Приступим.
Левая мишень, центральная мишень, правая мишень.
Тот пистолет, с которым я пыталась тренироваться у Кондора, был меньше, легче, да и отдача была не так ощутима. Или же я просто отвыкла от этих ощущений… впрочем, когда бы я успела к ним привыкнуть?
Еще раз правая мишень, центральная, левая…
Мне не хватает воздуха.
Левая, центральная – мимо. Перед выстрелом по правой мишени, прицеливаясь, я пытаюсь глубоко вдохнуть, но у меня не получается.
Не могу дышать.
Это была ужасная затея.
Я ошибалась, думая, что уже начала справляться со своей паникой. Тренировки в рендере обманули меня, и только теперь, когда в моих руках вновь оказался настоящий пистолет, я понимаю, что все стало куда хуже. На этот раз паника пришла почти сразу: цель поразили только первые три выстрела, не считая пробного, а последние две пули и вовсе ушли в изоляцию, даже не задев полотно мишени.
Перед глазами все плывет, колени подгибаются. Кажется, я вот-вот упаду. В нескольких метрах от меня стоит стул, но, посмотрев на него, я понимаю, что вряд ли смогу до него дойти.
Держись, Арника.
Я с трудом сохраняю уплывающее равновесие, пока сажусь на пол, сажусь медленно и очень осторожно, чтобы не навредить ногам, ведь на мне больше нет защитных сапог. Положив пистолет на пол как можно дальше от себя, непослушными вспотевшими руками я перевожу свой браслет в режим отображения пульса, зажимая боковые кнопки. Далеко за сотню.
Утерев пот со лба, я крепко обхватываю колени руками, чтобы ослабить нервный озноб, и закрываю глаза, пытаясь выровнять дыхание и обрести над собой хоть подобие контроля.
– Ты в порядке? – Вопрос, застигший врасплох, заставляет резко выдохнуть, распахивая глаза. – Извини, – говорит малодушная уже тише, – не хотела тебя пугать.
Удивительно, но я нахожу в себе силы улыбнуться.
– Собираешься прочесть мне нотацию по поводу порчи стен? – Голос предательски дрожит, выдавая мое состояние.
– Ты боишься стрелять. Почему? – спрашивает малодушная, игнорируя мою реплику.
Я оставляю ее вопрос без ответа, потому что у меня его нет. Но малодушная не унимается:
– У такого сильного страха всегда есть причина. Чего именно ты боишься?
Я задираю голову вверх, глядя в камеру, что расположена прямо надо мной.
– По-твоему, – я киваю в сторону лежащего на полу пистолета, – на это способен каждый?
– Так тебя пугает сама мысль об убийстве?
«Больше нет», – мысленно отвечаю я себе, не решаясь произнести эти слова вслух, будто в них кроется что-то постыдное. Прежде казалось, что именно в этом заключается моя проблема со стрельбой, но теперь мысль об убийстве больше не пугает, ведь я смогла принять ее, свыклась с ней уже давно, даже еще до того, как оказалась здесь.
Случай в Просвете повлиял не только на Кондора, но и на меня.
– Так в чем же дело?
Резкие слова рвутся с языка, и меня останавливает лишь то, что в голосе малодушной я слышу искреннюю тревогу. Она явно спрашивает не из праздного любопытства.
– Я не понимаю, – нехотя отвечаю спустя несколько мгновений молчания. – Страх просто… появляется. И я не знаю, как с ним справиться. Раньше надеялась, что привыкну, что он исчезнет со временем…
– Он не исчезнет, – медленно говорит малодушная. – Ты не сможешь справиться со своим страхом, пока не поймешь его. Должна быть причина, конкретная причина. Может… может быть, ты боишься громкого звука выстрела?
Отрицательно качаю головой. Нет, звук здесь точно ни при чем. Я проверяла, пыталась стрелять в рендере, полностью отключив звук, – никакой разницы.
Когда я поднимаю с пола пистолет, у малодушной возникает новая версия:
– А если дело в пистолете? Может, ты боишься, что он взорвется у тебя в руке?
В замешательстве я смотрю на оружие в своих руках, затем награждаю камеру на потолке мрачным взглядом, вставая на ноги.
– Спасибо. Большое спасибо. Теперь у меня будет еще одна причина для страха.
Вновь становлюсь напротив мишени, что висит по центру. Расстегнув браслет, я проворачиваю его на своем запястье так, чтобы дисплей оказался на внутренней стороне. Индикатор возмущенно мигает красным – видимо, в таком положении браслет считывает не все жизненные показатели, но сейчас мне нужен только пульс, который продолжает отображаться на дисплее.
Прицелившись, я перевожу взгляд с центральной мишени на браслет. Семьдесят три удара в минуту. Семьдесят четыре. Я спокойна.
Начинаю медленно считать про себя: раз… два… три… пульс семьдесят шесть… четыре…
Пять. Я стреляю, попадая в центр «головы» мишени, затем возобновляю отсчет, продолжая целиться в центральную мишень.
Раз – пульс сто шесть. Два – сто четыре. Три – девяносто девять. Четыре…
Пять. Выстрел. Попадание, но уже совсем рядом с границей силуэта мишени. Пульс сто пятнадцать. Я крепче сжимаю пистолет в руках.
Пять. Выстрел. Промах. Сто тридцать семь на дисплее.
Пять. Выстрел. Промах. Сто сорок пять.
Я снова задыхаюсь. Пистолет разряжен. Тринадцать патронов потрачены впустую.
Все это время малодушная молчит.
Продышавшись и придя в себя, я наклоняюсь, чтобы собрать разбросанные по полу гильзы. Пересчитываю их – одной не хватает.
– Думаю, я могу помочь тебе, – наконец говорит малодушная.
– Найти последнюю гильзу? – рассеянно спрашиваю я, выпрямляясь слишком резко, – в глазах темнеет.
– Я видела, как она закатилась за вот эту высокую штуку, рядом с которой ты сейчас стоишь… но я имею в виду стрельбу.
Обнаружив гильзу за серверным блоком, я недоверчиво задираю голову, вновь глядя на панорамную камеру на потолке.
– У камеры очень хорошее разрешение, – говорит малодушная, но меня интересует вовсе не это.
– Так ты умеешь стрелять? – спрашиваю, уже почти наверняка зная, что услышу. Моя версия о том, что малодушная прошла подготовку в Корпусе, находит все больше подтверждений.
– Много наблюдала за тем, как стреляют другие.
Закусив губу, я обдумываю ее уклончивый ответ. Не совсем то, что я ожидала. Может, она просто была не самым лучшим стрелком? Но она ведь и не сказала «нет, я не умею стрелять» – вот тогда бы моя теория о ее принадлежности к Корпусу рассыпалась в одно мгновение.
Много наблюдала… Много наблюдала!
Я чуть не подпрыгиваю на месте. Как же я могла забыть?!
Техники, по тем или иным причинам заранее приписанные к отрядам зачистки, техники вроде Берта – им необязательно владеть оружием, но они постоянно присутствуют на тренировках. Малодушная – бывший техник Корпуса и, видимо, очень талантливый, раз у нее получилось разобраться в устройстве системы связи.
Может, ее направили в отряд зачистки из-за того, что она Несовместимая, – когда я видела ее лицо, перед откатом, то успела заметить небольшой шрам над бровью. Тогда я не придала этому значения, и только потом, записывая увиденное в текстовый файл, вспомнила, что у Совместимых после лечения в модулях не остаются шрамы.
– И как же ты собираешься мне помочь? – складывая гильзы в лежащую на столе коробку, интересуюсь я.
– Как и в прошлый раз. Тогда ведь получилось, – невозмутимо отвечает девушка. – Попробуем?
Да, в прошлый раз  я доверилась ей – и она помогла справиться с откатом. Она уже спасла мою жизнь и почему-то вновь хочет помочь. Почему? Что ею движет?
…Впрочем, какая мне сейчас разница? Мне предлагают помощь, почему бы не согласиться? Даже если у нее не получится – я ведь все равно ничего не теряю.
– А давай попробуем. – Я выхожу в центр круга серверных блоков, держа в руках вновь заряженный пистолет. – Что нужно делать?
– Встань точно напротив центральной мишени и прицелься. Когда я скажу «стреляй», ты выстрелишь, как стреляла до этого, – четыре раза, с паузой после каждого выстрела. Готова?
Кивнув, я прицеливаюсь. Быстрый взгляд на браслет – пульс девяносто три.
– Замечательно, – спокойно говорит малодушная. – А теперь опусти пистолет и закрой глаза. Подумай о месте, в котором ты чувствуешь себя в безопасности.
Оранжерея.
– В прошлый раз это ведь не сработало, – напоминаю я.
– Тогда у нас было мало времени.
Пожав плечами, я закрываю глаза, пытаясь вспомнить оранжерею. Я была там в прошлой жизни… нет, поправляю я себя, всего лишь восемь месяцев назад. Смерть Гаспара расколола мою жизнь на до и после, но я больше не буду отворачиваться от своего прошлого и подавлять воспоминания, опасаясь боли, которую они могут причинить. Горечь утраты останется со мной навсегда, но я больше не позволю ей отравлять меня.
– Сейчас ты восстановишь это место в своей памяти как можно подробнее. – Голос малодушной меняется, становясь мягче и ниже. – Постепенно, деталь за деталью… Вспоминай. Что ты можешь почувствовать с закрытыми глазами? Как звучит это место? Как оно пахнет?
Пение птиц, льющееся из тщательно замаскированных динамиков. Когда я закрывала глаза, находясь в оранжерее, то мне всегда казалось, будто она и вправду наполнена птицами, я слышала, как они перекликаются между собой, как перелетают с дерева на дерево…
Запахи. Я цепляюсь за это воспоминание, потому что оно самое яркое. Весеннее цветение – и потрясающие запахи, что переплетаются в свежем воздухе.
– Ощути реальность этого места, почувствуй себя в его пространстве. Подумай о том, где именно ты стоишь и что тебя окружает.
Легкий ветерок овевает мое лицо, донося знакомый тонкий аромат. Я стою недалеко от искусственного озера, рядом с миндальным деревом, чья красота в период цветения всегда завораживала меня, и мне нравилось ложиться под дерево, смотреть снизу на его покрытые нежно-розовыми цветами ветви на фоне голубого неба… Конечно же, это был всего лишь голубой фильтр на световых панелях, но, если сосредоточить взгляд на цветах…
– Что находится под твоими ногами? Шагни вперед и почувствуй это.
Внезапно мне кажется, что я уже слышала этот голос прежде, но эта мысль возникает лишь на мгновение и так же легко ускользает.
Трава. Я стою на молодой ярко-зеленой траве. Шагая, я схожу с травяного ковра и наступаю на полосу влажного песка перед озером. Я слышу, как песок хрустит под рифленой подошвой моего ботинка, слышу шелест птичьих крыльев где-то вверху, мягкое шуршание листвы деревьев…
Я делаю глубокий вдох, чувствуя запах цветущего миндаля. Сейчас он реален для меня, как ничто другое.
– А теперь ты должна вернуться. – В словах малодушной отчего-то слышится грусть. – Почувствуй себя в этом  пространстве. Вспомни, где ты находишься на самом деле, вспомни все, что тебя окружает, – эти стены, эти экраны, эти мишени. Вспомни и шагни вперед. Стреляй.
Сделав шаг, я замираю в замешательстве. Стрелять с закрытыми глазами? Она что, издевается надо мной?
– Мишень находится прямо перед тобой. Стреляй. – Это уже звучит как приказ.
Нет, она точно издевается.
Я стреляю, затем медленно считаю до пяти.
Вновь стреляю, опять считаю, стреляю, считаю, стреляю…
– Открой глаза.
Увидев результаты стрельбы вслепую, я не удерживаюсь от нервного смешка. Первая пуля пришлась на плечо силуэта, два выстрела оставили отметины на белом поле мишени рядом с головой, а вот следа от последнего выстрела я не нахожу. Замечательно. Пуля ушла в изоляцию, и я не видела, в каком месте. И как мне теперь ее отыскать?
– Ничего не вышло, – замечаю я вслух, чем вызываю ответный смешок малодушной.
– Меткость сейчас не имеет значения, – говорит она, явно продолжая улыбаться. – Пульс. Проверь свой пульс.
Семьдесят девять. И я совершенно спокойна. 
– Как я и думала. Дульное пламя, вспышка огня при выстреле – вот почему ты боишься стрелять. Тебя пугает огонь.

* * *

Медблок встречает меня музыкой, и я останавливаюсь на пороге, невольно улыбаясь. Прежде мне приходилось слышать музыку всего лишь несколько раз в году, по большим праздникам.
Повезло доктору – у него есть собственная музыка, не зависящая от праздников.
Плавная, тягучая мелодия льется из небольшой колонки, что стоит на столе Константина. Сам доктор сидит, подперев голову рукой, и, как мне сначала кажется, изучает какие-то материалы на своем планшете. Но, посмотрев на Константина еще раз, я замечаю, что он уставился в планшет невидящим, расфокусированным взглядом, а его губы беззвучно шевелятся, будто он что-то проговаривает.
– Доктор? – негромко окликаю я его. Никакой реакции. Подойдя ближе, я осторожно трогаю его за плечо. Константин вздрагивает, резко втягивая ртом воздух. Он несколько раз растерянно моргает, явно не понимая, где находится, и только потом в его взгляде появляется узнавание.
– А, это ты. – Он кашляет, чтобы прочистить горло.
– С вами все в порядке?
Доктор неопределенно пожимает плечами, утомленно потирает виски и хмурится, отключая планшет.
– Устал, – все же признается он. – Совсем уже ничего не соображаю.
– Очередной сложный пациент из Нулевого поколения? – догадываюсь я.
– Уже почти неделю в стазисе. – Константин кивает, прикрывая глаза. – Ее муж каждый день спрашивает меня про операцию, а я… Не знаю, как сказать ему, что я не справлюсь. – Он нервно сглатывает. – Операция очень сложная, риск летального исхода слишком высок, и, даже если бы здесь была целая команда врачей… – Константин умолкает, но через несколько мгновений хлопает по столу ладонью, чтобы хоть как-то выместить вспыхнувшую досаду. – Я пытался найти хоть что-то по ее диагнозу в Архиве Терраполиса, но не нашел ни записей с подобных операций, ни какой-нибудь информации – совсем ничего! В Терраполисе этот диагноз ставился одиннадцать раз, и как назло, ни одной операции, все пациенты успешно прошли лечение в медицинских модулях… А мы за все годы, что проторчали здесь, так и не смогли понять, как заставить эти модули работать без профиля Совместимости! Но ведь у жителей Терраполиса профилей не было! Не было! – Константин зарывается пальцами в волосы, нарушая идеальный порядок. Он явно близок к отчаянию, осознание собственного бессилия уничтожает его.
Я подсаживаюсь к Константину, занимая стул, на котором порой сидит кто-то из его ассистенток.
– Может, мы просто недостаточно умны для того, чтобы понять изобретения Терраполиса… Не в обиду вам, доктор, – быстро добавляю я, заметив сердитый взгляд Константина.
– Недостаточно умны… – повторяет за мной доктор, горько усмехаясь. – Или так, или же местная техника с нашим появлением резко поглупела, – говорит он уже гораздо спокойнее, явно чувствуя неловкость за свою внезапную вспышку. – Для полноценной работы модулям будто не хватает вычислительной мощности или чего-то в этом роде. И вот я подумал… Что, если для полного функционала необходима активность всей сети модулей?
– Во всех тридцати бункерах? Может быть… – Подумав над предположением Константина, я с сожалением качаю головой. – Но вряд ли. Нелогично. Это ведь бункеры, – поясняю ему. – Бункеры должны быть автономны, иначе в чем тогда их смысл? Разрушение одного или нескольких бункеров никак не должно отразиться на жизни в уцелевшей части комплекса.
Константин хмыкает.
– О, поверь мне, Терраполис был уверен в том, что их подземный город несокрушим.
– Допустим, – говорю я, невольно закатывая глаза. – Но ваша теория, доктор, все равно звучит нелогично. Энергопотребление. – Я развожу руками. – Ученые Терраполиса были слишком рациональны для того, чтобы создавать технологию, которая будет вхолостую потреблять энергию.
Константин выглядит заметно разочарованным, когда все же нехотя соглашается со мной. Просто замечательно – успокоила и придала уверенность в своих силах. Так держать, Арника.
Техника резко поглупела…
– А ведь я и сама когда-то задумывалась об этом, – вслух припоминаю я. – Статьи в Архиве, старые медицинские карты – все свидетельствует о том, что раньше модули самостоятельно распознавали и точечно исправляли повреждения, а сейчас… Атрофия мозга! – взмахивая рукой, восклицаю я, наконец-то вспомнив, что именно  подтолкнуло к таким мыслям.
Константин настороженно щурится, наблюдая за мной.
– Я изучала медицинский раздел Архива, когда работала с силентами. Мне хотелось понять… – Я прерываю пояснения, поймав себя на том, что впервые вспоминаю о силентах со спокойствием. Больше никаких отголосков вины. Константин поднимает брови в немом вопросе, поэтому, спохватившись, продолжаю свою мысль: – Мне хотелось понять их болезнь, чтобы хоть как-то помочь, поэтому я перечитала все материалы в открытом доступе, что касались заболеваний и травм мозга, возрастных изменений…
– У Терраполиса был способ замедления возрастной атрофии мозга. – Кажется, теперь Константин понял, к чему я веду.
– И делали они это с помощью модулей! – выпаливаю я. – И даже последствия инсультов лечили в модулях! У каждого пожилого жителя Терраполиса была цифровая копия сознания, со всеми воспоминаниями, навыками и опытом. Модуль лечил мозг, а затем… – Я заминаюсь, пытаясь найти нужные слова.
– А затем каким-то неведомым образом они реставрировали сознание пациента, восстанавливая из цифровой копии утраченные и поврежденные фрагменты, – договаривает за меня Константин. За время, проведенное в медблоке, я успела привыкнуть к тому, что доктор часто говорит о людях так, словно речь идет о механизмах, нуждающихся в починке, но в этом случае лучшего сравнения и не найти. – Но в наших руках модули почему-то и вовсе не способны работать с мозгом. – Доктор тяжело вздыхает.
Да, неспособны. Поэтому даже Юну, у которого есть профиль Совместимости, приходится сходить с ума от скуки, восстанавливаясь после микроинсульта вместе с пациентами Нулевого поколения. Поэтому мы ничем не можем помочь силентам…
– У Арголиса ведь есть своя технология, позволяющая восстанавливать ткани мозга, – говорит Константин, и я перевожу на него взгляд. – Но у нас так и не получилось воссоздать ее здесь.
Зря я повернулась к нему. Слова доктора – это недостающий фрагмент, появление которого позволяет мне собрать одну картинку, выстроить одно предположение, которое по-настоящему пугает меня. Я восстанавливаю контроль над собой почти мгновенно, но это «почти», это мельчайшее промедление в долю секунды позволяет Константину увидеть в моих глазах ужас.
Доктор криво усмехается, глядя на меня.
– А ведь ты действительно хорошая притворщица. – Он подпирает голову рукой, не сводя с меня изучающего взгляда. – Тебя сейчас выдает только подскочивший пульс. – Он указывает на браслет, который я тут же невольно накрываю ладонью, затем, спохватившись, переворачиваю его, возвращая в привычное положение. Руки подрагивают под пристальным, слишком пристальным взглядом Константина.
– Вопрос, который вертится в твоей голове… – вновь заговаривает доктор. – Он страшит тебя настолько, что ты даже не способна его озвучить, потому что ты испугалась, лишь подумав о том, что нечто подобное возможно. Но я, так и быть, произнесу его вместо тебя. – Константин понижает голос. – Что, если кто-то нарочно ограничил функционал модулей? Кто-то из наших ?
– Как… как вы можете так говорить? Как вы можете так… думать? – выдавливаю я из себя.
Константин легко пожимает плечами.
– Я могу позволить себе думать о чем угодно, ведь у меня есть законная причина избегать общества профайлеров. Но вот тебе подобная роскошь не доступна, поэтому сейчас ты мучительно пытаешься избавиться от этой мысли. – На лице доктора проступает кривая усмешка. – Но у тебя все не получается. Ты думаешь: если бы модули работали в полную силу, мы смогли бы лечить Нулевое поколение, смогли бы улучшить состояние силентов – и список причин для возвращения в Арголис стал бы ощутимо короче, а так…
– Хватит. – Мой голос дрожит.
За время, что я провела здесь, мы с доктором успели хорошо изучить друг друга… пожалуй, даже слишком  хорошо. Сейчас он говорит как профайлер, – будто обрисовывая картину, подсмотренную в моем сознании.
– Да, это очень страшная мысль, – нараспев произносит Константин, будто нарочно дразня меня. – От нее очень тяжело избавиться, потому что… В этом есть своя логика. – Доктор вздыхает. – Поэтому первое, что я сделал, получив пост Главного доктора Корпуса, – втайне от Совета отдал близнецам один из модулей для детального исследования.
Константин спокоен, будто бы сейчас он не признается в своем недоверии к Совету и Министру, а перечисляет своей ассистентке список лекарств, которые необходимо принести со склада.
– Успокойся уже. – Доктор слабо улыбается. – Выдохни. Близнецы не выявили никаких признаков саботажа. Зато им удалось найти способ, позволяющий настроить модуль на лечение Несовместимого пациента, вот только… После этой настройки модуль становится персональным, настроенным на геном пациента. Кондору пришлось пролежать четверо суток в модуле, чтобы тот на него настроился, он так бесился в процессе…
– У Кондора есть свой модуль? – переспрашиваю я, думая, что ослышалась. Доктор кивает.
– Иначе бы Министр не позволил ему вас тренировать. Стратег – слишком ценный ресурс. Медицинских модулей очень мало, поэтому персональный есть только у него и у Министра, а у близнецов остался их экспериментальный образец, один на троих… Точно! – Доктор хлопает себя по лбу. – Теперь еще и у командора Бенедикта есть…
Стоп.
Близнецы?!
– Близнецы – Несовместимые? – пораженно выдыхаю я.
Удивительно, но эта новость вызывает у меня почти такой же шок, как и предположение о том, что Министр или Совет могли намеренно ограничить функционал модулей. Что-то не так с твоими приоритетами, Арника. Что-то не так.
– А ты разве не знала? – в свою очередь удивляется Константин. – Они не проходили Ускорение. Неужели Виктор тебе не рассказывал?
– А почему Виктор должен мне что-то рассказывать? – Мне приходится призвать на помощь всю свою невозмутимость, но Константин лишь ухмыляется, и его ухмылка какая-то неожиданно хитрая, неожиданно живая и совершенно ему не свойственная.
– Можешь даже не пытаться сделать вид, что между вами ничего не происходит. Судя по тому, что Виктор каждый раз, едва завидев меня, тут же начинает расспрашивать о твоем самочувствии… Он явно неравнодушен к тебе, это было заметно еще тогда, когда ты очнулась… – Константин обрывает фразу, всматриваясь в мое лицо. – О, так его чувства взаимны, это же замечательно!
Я прячу вспыхнувшее от смущения лицо в прохладных ладонях.
– Кажется, доктор, вы где-то успели потерять чувство такта, – бормочу я. – Эй, я ведь не стала обсуждать с вами ваше отношение к капралу Линкольн! – Я отнимаю руки от лица, чтобы возмущенно посмотреть на своего собеседника.
Константин застывает. Сейчас он выглядит пугающе неживым, словно его выключили – с его лица исчезли все краски, а взгляд, направленный в мою сторону, потерял выражение. Он как будто одновременно смотрит на меня и сквозь меня, как смотрит человек, запечатленный на фотографии, на своего наблюдателя.
Да что же опять не так, доктор?
– Это так заметно? – шепчет он, едва шевеля губами. – Что… что меня выдало?
– Ваши руки, – немного подумав, осторожно отвечаю я, наблюдая за реакцией на свои слова. – Не думаю, что Линкольн…
– Руки. Продолжай, – жестко перебивает меня Константин.
Я поняла это давно, еще когда он осматривал сломанную руку Линкольн. Рядом с ней его четкие, выверенные движения вдруг обрели непривычную мягкость и даже некоторую неуверенность – будто он боялся ненароком навредить ей.
– Вы иначе двигаетесь. Вы дорожите ею, и сильнее всего это выдают ваши руки. Разницу можно увидеть только со стороны, – говорю я в надежде хоть немного успокоить доктора, – и то, если долго наблюдать за тем, как вы работаете.
Константин прикрывает глаза; его ресницы трепещут, пока он медленно выдыхает через нос.
– Вряд ли Линкольн могла это заметить, – продолжаю я, внимательно наблюдая за лицом доктора. – Но вас пугает даже мысль о том, что она может узнать. Почему же вы так боитесь этого?
Доктор дергается от моего вопроса, как от удара.
– Лучше… лучше так, чем никак, – с трудом выговаривает он.
– А почему вы думаете, что… это из-за капрала Фарруха? – Я почти называю его Фур-Фуром и только в последний момент вспоминаю полное имя. – Доктор, вам он явно не соперник.
– Но они вместе. – Константин хмурится. – Подожди. Откуда ты знаешь про… про них?
Я пожимаю плечами.
– Относила как-то ему ужин в изолятор Справедливости. Не самый приятный тип. И, судя по тому, как он пялился на капрала Солару… – Я хмыкаю. – Не очень-то сильно он дорожит этими отношениями.
– Но они все равно вместе, – повторяет доктор, делая упор на последнем слове. – И уже очень давно.
А я вдруг вспоминаю, с каким раздражением Линкольн говорила о Фаррухе в тот день, когда в медблок доставили профайлера.
– Но она ведь не знает…
– И не узнает, – перебивая меня, резко говорит Константин. – Сменим тему?
– Вы же сами это начали. – Я скрещиваю руки на груди. – Это вы заговорили о влюбленности и о том, как хороша взаимность.
– Влюбленность… – горько усмехнувшись, проговаривает доктор, поднимая на меня взгляд. – Вот только я не влюблен. Все гораздо хуже.

#Глава 7

Если первые недели в медблоке казались мне бесконечно тянущимися, то последние, наоборот, пролетели слишком быстро. Я поднялась на ноги, начала ходить, затем перешла к бегу – и словно само течение времени ускорилось вместе со мной.
Когда возникла необходимость увеличить нагрузку на ноги, я задумалась над тем, чтобы устраивать короткие спарринги с друзьями, когда они меня навещают. Эта идея даже пришлась по душе доктору, но все же от нее нам пришлось отказаться – на складах не осталось матов, чтобы обустроить «тренировочный зал» согласно всем требованиям техники безопасности. Впрочем, Константин все же нашел, чем меня занять.
Танцы.
О, да.
Танцы! 
Я удивилась, когда доктор посоветовал заняться танцами вместо спаррингов, но куда большее удивление настигло меня, когда он выделил мне наставника – одну из своих ассистенток, Кендру.
Оказалось, что у докторской свиты за пределами медблока тоже существует своя жизнь.
Для тренировок Кендра выбрала свободное помещение недалеко от медблока, чтобы у нее была возможность быстро добраться туда, если Константину вдруг срочно понадобится ее помощь. Когда она сказала об этом, я лишь вздохнула с облегчением… мысленно, конечно же. Кендра могла предложить заниматься в уже облюбованной мною для тренировок «комнате видеонаблюдения», и тогда мне пришлось бы искать способ отговорить ее от этой идеи, не вызывая подозрений. Малодушная больше не связывалась со мной, но я не могла так рисковать. Она помогла мне, и не раз, но кто знает, что у нее на уме? Вдруг ей бы захотелось поздороваться с Кендрой или прокомментировать мой танцевальный талант?
Изначально затея с танцами показалась мне напрасной тратой времени. Как это вообще можно сравнивать с тренировками в Корпусе? Но когда доктор предложил одолжить для занятий свой музыкальный проигрыватель, я сразу же согласилась, думая лишь о том, что смогу чаще слышать музыку.
Все изменилось, когда я увидела, как  танцует Кендра. Ее движения не имели ничего общего с теми неловкими перетоптываниями, которые я прежде принимала за танец. С первыми же звуками музыки невыразительная, незаметная Кендра, какой я ее знала, исчезла. Она танцевала, ведомая мелодией, но ее танец был таким… Живым, ярким, эмоциональным, завораживающим – на ум приходили только такие слова, но для описания увиденного не подходило ни одно из них, ни общая их совокупность. Слова оказались слишком бледными, и даже музыка отошла на второй план – казалось, что не она определяет движения Кендры, а, наоборот, именно танец порождает эту мелодию.
Музыка стихла, и Кендра, уже привычная Кендра, заговорила со мной. Ей пришлось окликнуть меня несколько раз, потому что я стояла, будто оглушенная, пытаясь совместить в своей голове два противоположных образа, две совершенно разных Кендры, что так быстро сменяли друг друга… «Нет», – поправила я себя. Не два разных человека, всего лишь две грани одной Кендры. Кендра не притворялась кем-то другим, не играла какую-то роль – просто прежде я смотрела лишь на одну, на самую очевидную грань, ошибочно принимая ее за целостную картину, напрочь позабыв о том, что каждый человек многогранен.
Линкольн была права. Я всего лишь умею читать лица, но не людей.
Так, глядя на Константина, я бы прежде подумала, что мы вряд ли найдем общий язык. Доктор сначала казался мне слишком отстраненным и холодным, слишком странным… Впрочем, я и сейчас считаю его странным.
Первое время Константин помогал мне, явно чувствуя себя обязанным после инцидента с профайлером, но постепенно, как-то совершенно незаметно, между нами установились почти дружеские отношения. Впрочем, кажется, Константин все же так и не расстался с мыслью, что чем-то мне обязан, потому что он потратил уйму времени, чтобы помочь мне, – и ему удалось сотворить настоящее чудо.
Он освободил меня от страха огня.
После слов малодушной я провела много времени, пытаясь изучить свой страх, найти причину его появления, но все, к чему я пришла, – вывод, что он возник сравнительно недавно. Его точно не было, когда я училась в Школе. Еще в самом начале обучения, когда я была совсем маленькой, нам рассказывали про огонь и даже показывали небольшую горелку, а потом, гораздо позже, когда мы изучали гибель Старого Мира, нам показывали видеозаписи с мест крупных катастроф, среди которых были и пожары. Чтобы проверить себя, я попросила Рица скопировать для меня в Архиве одну из тех записей.
В Школе я не боялась огня. Что же могло измениться?
Запись я не досмотрела даже до середины. Не смогла.
И, как назло, именно тогда, когда я пыталась справиться с приступом паники, в медблок вернулся доктор. Мне пришлось рассказать ему обо всем.
Первое, что он сделал, – попросил пистолет. Взвесил его в руке, внимательно осмотрел… Я вздрогнула, когда он внезапно вскинул руку с пистолетом, целясь в часы. Движение было четким и уверенным – пистолет в руках у Константина оказался явно не впервые. Прицеливаясь, он держал указательный палец согласно технике безопасности, не прикасаясь к спусковому крючку, чтобы избежать случайного выстрела. Под моим удивленным взглядом доктор ловко разрядил пистолет и, заглянув в пустой магазин, вставил его обратно, а затем сообщил, что мне выделили очень старую, паршивую модель со слабым пламегасителем и что моя проблема решается с помощью глушителя. Усмехнувшись моему явному недоумению, доктор рассказал, что, до того как сменить своего дядю на посту Главного доктора, он успел пройти подготовку в Корпусе. Вместе с близнецами он был в самом первом, пробном отряде, с которого Корпус начинал свое существование.
Еще одна грань, о существовании которой я не подозревала. Я даже не могла предположить, что доктор когда-то был курсантом. Пистолет в его руках смотрелся как-то странно, как нечто инородное, нечто слишком грубое, совсем ему не подходящее, другое дело – скальпель… Пусть даже во имя благой цели, но Корпус учит нас разрушать и уничтожать. Видимо, Константин времен Корпуса был совсем другим человеком, потому что сейчас он наоборот одержим идеей восстановления порядка во всем, что его окружает, – в пространстве, в вещах и даже в людях.
Я хотела уйти от разговора о своем страхе огня, пыталась отшутиться, сказав Константину, что он уже решил мою проблему, посоветовав глушитель, но доктор оказался настойчивым.
«Вспомни пожар, что случился в зале Ускорения во время Бунта малодушных. Может, именно тогда появился твой страх?»
А ведь я даже не подумала об этом. Во время Бунта я еще жила на уровне Школы, до нас тогда даже дым не добрался. Все, что я помню о том пожаре, – как девочка, которая училась со мной, прорыдала весь день, оплакивая погибшего в огне младшего брата.
Для меня пожар в зале Ускорения не имел никакого значения, но для Константина… В тот день могла погибнуть Линкольн – ее вытащили из уже загоревшейся капсулы. Пожар, что оставил ей страшные ожоги, оборвал процесс Ускорения, лишив возможности излечения в медицинском модуле. Ей сразу же дали стаб, чтобы заблокировать воспоминания о том, как она едва не сгорела заживо… Доктор не говорил об этом напрямую, но я догадалась, что обгоревшую Линкольн принесли в медблок его дяди.
Услышав, что пожар в зале Ускорения никак не связан с моим страхом, Константин заметно расслабился: ему было тяжело возвращаться к тем событиям. Доктор продолжил задавать вопросы, но это ни к чему не привело, я так и не смогла вспомнить ни одного события, которое могло бы поспособствовать возникновению панической боязни огня.
Мы оказались в тупике. Доктор выглядел огорченным, но эта эмоция не задержалась на его лице надолго – вскоре я увидела, что у него появилась какая-то идея, которую он почему-то не стал озвучивать.
Несколько дней Константин почти не появлялся в медблоке, проводя все время на уровне Нулевого поколения. Хотя его отсутствие лишило моих друзей возможности навестить меня, я не стала расстраиваться – на уровне оставалась Кендра, под чутким руководством которой я упражнялась в танцах. Сама Кендра училась танцевать с помощью материалов из Архива – забавное совпадение, ведь я точно так же училась драться. Но, просмотрев несколько архивных видеозаписей, я поняла, что танец Кендры гораздо сложнее и интереснее, что многие движения – результат ее собственного творческого поиска. Она даже не Носитель, она Создатель  Знания, вот только у Свободного Арголиса нет нужды в этом Знании…
Но однажды наступит мир. Мы вернемся домой, и у Кендры будет много, очень много учеников – почему-то я даже не сомневаюсь, что она сменит халат медика на тренировочную одежду и танцевальные туфли.
После очередного вечера танцев Кендра ушла в жилую комнату свиты, а я вернулась в медблок. Там меня уже поджидал Константин – услышав шаги, он повернулся, всем своим видом выражая нетерпение. «Я знаю, как тебе помочь», – вместо приветствия быстро проговорил он, поднимая вверх зажатую в руке папку. У доктора был слишком утомленный вид, он явно недосыпал в последние дни, но он сиял так, словно случайно нашел лекарство от всех болезней.
Константин всего лишь  изучил все рабочие материалы, что принадлежали психотерапевту, «мозгоправу», как предпочитает называть ее доктор. Ее самоубийство стало большим ударом для дяди Константина, они были друзьями еще с молодости, поэтому он перебрался в ее жилые комнаты, чтобы заботиться о тяжелобольной Лотте, которая осталась без матери. Когда дяди не стало, Константин занял его место, в том числе и рядом с Лоттой. Разбирая вещи, принадлежавшие ее матери, Константин нашел личные записи и файлы, начиная со времен практики в медицинском центре Арголиса.
Как один из первых Ускоренных, Константин еще успел застать ее живой. Он сам побывал в роли ее пациента и видел, как она лечила других.
«А потом ее не стало, и за помощью пришлось обратиться к стабу», – подумала я, услышав об этом.
По словам Константина, психотерапевт была способна на настоящие чудеса, мастерски владея гипнозом. Мне было известно, на что способен гипноз: однажды в Архиве я случайно наткнулась на отрывок какой-то старой записи с сеанса глубокого гипноза и это выглядело действительно впечатляюще. Мужчина среднего возраста, одетый в строгий костюм, захлебывался в рыданиях, говоря сквозь слезы, что ему четыре года, что он заблудился в магазине, что не может найти мамочку… Стоило ему услышать, как голос за кадром отсчитывает с трех до одного, как он успокоился, открыл глаза, а затем с искренним недоумением поинтересовался, почему у него все лицо мокрое.
Но в текстовом файле, что прилагался к той записи, было сказано, что обращаться к технике гипноза следует только опытным психотерапевтам, потому что в случае ее неудачного применения пациенту может стать еще хуже, о чем я и сказала Константину. При всем желании избавиться от своего страха мне не хотелось ставить на себе рискованные эксперименты.
Но Константин предложил мне более деликатный метод… Впрочем, поначалу он мне показался вовсе не деликатным. 
Посадив меня за свой рабочий стол и присев рядом, Константин поставил передо мной уже знакомый мне металлический предмет.
Горелку.
И он зажег ее.
Со времен Школы я не видела, как горит настоящий огонь. Огонь при выстреле ведь совсем другой – вспышка видна лишь доли секунды, и если даже этих мгновений достаточно для того, чтобы пробудить мой страх, то…
– Не могу, – сказала я, крепко зажмурившись, как только пульс на браслете перевалил за сотню. Глаза я открыла только когда услышала щелчок выключенной горелки.
– Попробуем еще раз, – терпеливо проговорил Константин, наблюдая за мной. – Скажи, как будешь готова.
Дождавшись, когда пульс вернется к нормальному состоянию, я кивнула, невольно стиснув зубы. Что ж, попробуем еще раз.
– Спокойно, – сказал Константин, вновь щелкая горелкой. – Огонек совсем маленький, видишь?
Я кивнула еще раз.
– Дай мне свою руку.
Вытерев противно вспотевшую ладонь о штанину, я протянула ее доктору. Обхватив запястье, Константин поднес мою руку к корпусу горелки, и под дрожащими пальцами оказалось небольшое колесико.
– Ты можешь выключить горелку в любой момент. Сейчас огонь полностью под твоим контролем.
Язык пламени размером примерно с фалангу мизинца заставлял меня дрожать, обливаясь потом, но я упрямо продолжала на него смотреть. В любой момент. Я могла потушить огонь в любой момент.
– У тебя хорошо получается. – Эти слова Константина вызвали у меня нервный смешок, больше похожий на всхлипывание.
– Мне… мне кажется, будто ты хочешь взять реванш, – выдавила я из себя. – Я ведь стала свидетелем твоей паники, вот ты и решил…
– Серьезно? – перебил меня Константин с явной обидой в голосе. – То есть я несколько ночей не спал только для этого?
– Извините, доктор. – Я попыталась улыбнуться. – Конечно же, я не…
Чертов манипулятор. Обида-то не была настоящей. Это он так отвлечь меня пытался, зная, как я отреагирую.
– Сыграем в ассоциации, – сказал Константин, и я перевела на него взгляд. – Нет-нет, продолжай смотреть на огонь. Я произношу слово – и ты говоришь первое, что приходит в голову. Корпус?
– Э-э… – Я замялась. – Наверное… курсанты?
– Не раздумывай над ответом. Силенты?
– Смотрители.
– Красный?
– Кровь. – Я поежилась, ощутив желание как можно скорее выключить горелку. Но я могла потерпеть еще немного, совсем немного…
– Справедливость?
– Агата, – быстро выдохнула я, даже без взгляда на браслет зная, что пульс уже зашкаливал.
– Огонь?
– Смерть.
– Достаточно. – Константин мягко коснулся моей руки, позволяя выключить горелку. Раздался щелчок. Резко выдохнув, я закрыла глаза, стараясь не обращать внимания на пятно остаточного эффекта после долгого созерцания пламени.
– Смерть? – переспросил доктор. – Почему именно смерть?
– Первое, что пришло в голову. – Я пожала плечами, продолжая держать глаза закрытыми. – Это неправильный ответ?
– В игре в ассоциации нет неправильных ответов. – Открыв глаза, я увидела, что Константин внимательно смотрит на меня. – Но и случайных слов в ней не бывает.
– Огонь ведь способен убить… – начала я, но тут же замолкла. Константин был прав: должно быть что-то еще. Огонь – вспышка огня при выстреле – выстрел – смерть? Нет, такая цепочка ассоциаций получалась слишком длинной…
Тогда я решила пойти тем же путем. Смерть. И что же первым приходит в голову?
Гаспар.
Огонь – смерть – Гаспар.
Я ошибалась, когда думала, что не видела настоящего огня со времен Школы. Видела, и совсем недавно. Вот только я забыла об этом.
Церемония прощания.
Я видела, как сжигают ящик с телом Гаспара, и мне было настолько больно, что я предпочла вытравить тот день из своей памяти. Прежде я думала, что это стаб помог мне все забыть, вызвав амнезию, но Константин, сверившись с записями, сказал, что тогда дал мне совсем небольшую дозу, которая могла затереть лишь воспоминания за последние сутки, и что порой мозг сам может блокировать память о травмирующих моментах.
Воспоминание исчезло, но боль, которая привела меня к срыву, осталась, спряталась, затаилась в самом отдаленном уголке моего сознания, и всякий раз, когда мне приходилось видеть огонь, она напоминала о своем существовании, ввергая меня в панический приступ.
Огонь – смерть – Гаспар. Константин помог мне разрушить эту связь.
Все, как и говорила малодушная, – только отыскав причину, я смогла побороть свой страх. Его больше нет, и теперь пистолет не дрожит в моих руках, а все пули – как в рендере, так и в реальности – уходят в мишени. Но для этого мне пришлось проделать долгий путь.
Завтра. Уже завтра утром мне можно будет покинуть этот уровень. Константин признал меня совершенно здоровой еще на прошлой неделе, но все же настоял на том, чтобы я завершила курс физиотерапии. Я согласилась – и провела это время с пользой.
Завтра после обеда меня ждет совет капралов вместе со Стратегом, которым я должна буду продемонстрировать, что мое физическое состояние соответствует требованиям Корпуса. Провалюсь – и меня не допустят к сдаче пропущенных экзаменов, и я потеряю возможность восстановиться в составе своего отряда.
Но последнее слово за Кондором. Именно его нужно убедить в том, что я уже готова вернуться в Корпус. И мне кажется, что я знаю, как это сделать… надеюсь , что знаю. Второго шанса не будет, поэтому все последние дни в медблоке я готовилась к тому, что ждет меня завтра.
Взгляд на часы. Уже пора ложиться спать. Сегодня я единственный обитатель медблока – доктор остался на уровне Нулевого поколения. Умывшись и расстелив постель, я сажусь за стол Константина, выставляя напротив себя горелку. В этом ежедневном ритуале больше нет необходимости, но я все равно хочу повторить его, повторить в последний раз. Закончить и этот курс терапии.
Щелчок. Я резко выкручиваю колесико, сразу же увеличивая язык пламени до максимума. Теперь он размером примерно с мою ладонь, может, даже больше, – но это не имеет значения, ведь вид огня, любого огня, будь то вспышка при выстреле или пожар на видеозаписи, больше не вызывает у меня страха.
«Да, Арника. Ты права, огонь способен убить», – слышу я в своей голове голос Константина. «Огонь убивает, уничтожает и разрушает… но это лишь малая часть его способностей. Для жизни огонь куда более значим, чем для смерти».
Свет в медблоке автоматически переключается на ночной режим.
«На протяжении целых тысячелетий огонь для человека был единственным источником света в темное время суток, можешь себе представить?»
Я осторожно подношу руку к огню, который теперь освещает комнату, чувствуя исходящее от него мягкое тепло. Огонь – это защита. Защита от холода – огонь согревает, защита от голода – на огне готовится пища.
«Огонь – это очищение», – сказал Константин, поднеся к горелке металлический пинцет и провернув его в пламени. – «В древности, чтобы не перенести болезнь от одного пациента к другому, врачи обрабатывали огнем свои инструменты, ведь он способен уничтожить любую инфекцию… Но огонь создает намного больше, чем уничтожает. Огонь способен менять состояние некоторых материалов, позволяя им стать чем-то новым… Вот даже этот пинцет – он появился благодаря огню, что расплавил металл, позволив ему обрести форму пинцета».
То, что прежде вызывало испуг, теперь завораживает, не позволяя отвести взгляд, призывая всматриваться как можно дольше… Но мне пора спать, ведь завтра предстоит очень важный день, перед которым стоит выспаться. Проворачивая колесико, я постепенно убавляю огонь, наблюдая за тем, как меняется пламя. Вздохнув с сожалением, я выключаю горелку и забираюсь в кровать.

Часть вторая
Статус: не определен

* * *

Секундная манипуляция с планшетом – и я больше не пациент. Переводя взгляд на меня, Константин откладывает планшет в сторону.
– Поздравляю. Курсант Арника официально признана здоровой.
– Спасибо, доктор. – Я невольно вздыхаю. – Вот только я еще не курсант. Все зависит от того, как сегодня пройдет испытание.
Я поправляю рукава своей тренировочной формы, которую вчера передала через Кендру Паула. Это форма курсанта. Если провалюсь сегодня, придется вновь надолго расстаться с ней, надев форму рекрута.
– А разве у тебя есть выбор? – Неожиданно Константин подмигивает мне с заговорщическим видом. – Кендра уже перенесла все твои вещи в казарму, и… – Он вдруг заминается. – О нет. – Он разочарованно вздыхает. – Зря это она. Без статуса курсанта ты не можешь попасть туда, верно?
– Все в порядке, – быстро говорю я. – Форма уже на мне, а больше ничего и не понадобится. На тест меня отведет Солара, она придет за мной после обеда. Но… могу ли я сейчас, до теста, покинуть этот уровень? Не будет ли это нарушением приказа Кондора?
Пожав плечами, Константин вновь берет в руки планшет.
– Все. Можешь идти, куда вздумается, – говорит он спустя несколько мгновений. – Я присвоил тебе на сегодня допуск посетителя, чтобы ты могла вернуться сюда к приходу Солары… Тебе так не терпится сбежать отсюда? – щурясь, интересуется доктор.
Я задумываюсь, не зная, как облечь в слова то, что чувствую сейчас.
– Нет, дело не в этом. Просто… – Вздыхая, я опускаю взгляд вниз, пытаясь собраться с мыслями. – Испытание, которое меня ждет, это… что-то вроде рубежа. Пройти его – значит показать, что я изменилась, что теперь я сильнее, чем была прежде. Но до того, как сделать это, я… Я должна побывать в одном значимом для меня месте, и тогда будет даже не так уж и важно, что скажут капралы или сам Стратег – я сама буду знать, что стала сильней.
Поднимая глаза, я вижу, что Константин прекрасно понимает, что я имею в виду. И он знает, что в этом есть и его заслуга, знает, что мы помогли друг другу измениться.
– Я бы сказал, что буду рад видеть тебя здесь снова. – Он улыбается. – Но это все равно что пожелать тебе еще раз переломать ноги и навлечь на себя гнев Стратега, поэтому я лучше промолчу.
Я не удерживаюсь от смешка. Константин только что… пошутил? О, этот день войдет в историю.
– И ты береги себя, доктор. – Я похлопываю его по плечу. В ответ на брови, поднятые в изумлении от моей фамильярности, я развожу руками:
– Ты сам сказал – я больше не пациент!
– Зато я все еще остаюсь Главным доктором Корпуса, – напоминает он, явно забавляясь.
– Тогда так и быть, – смеясь, говорю я, направляясь к выходу из медблока, – никаких объятий на прощание.

* * *

На схемах уровня я видела, что шахта лифта, который сейчас уносит меня вниз, проложена рядом с Просветом. Но уровень, на котором Константин решил обустроить свой медблок, как и остальные технические уровни, своего выхода к атриуму не имеет, поэтому, выходя из лифта, я уже знаю, куда отправлюсь.
Я бы даже пробежалась, вспомнила старые времена, но люди, которыми сейчас заполнены балконы Просвета, этому вряд ли обрадуются. Поэтому я просто подхожу к перилам и, облокотившись на них, рассматриваю уровни Просвета.
Сколько раз я была здесь? Сколько кругов, сколько километров я пробежала за эти годы?
Но я спустилась на этот уровень не только ради ностальгических чувств.
Вздохнув и напоследок окинув взглядом овальный атриум, я отстраняюсь от перил, и в меня сразу же кто-то врезается. Пробормотав почти неразборчивое извинение, юноша поднимает на меня глаза и застывает, забавно приоткрыв рот в изумлении. Я не могу удержаться от усмешки.
– И вам доброе утро, Смотритель Нильс. – Я обхожу юношу, который продолжает стоять столбом.
Смотрителей переодели в новую форму. Красивая, нежно-бирюзового цвета, да и сидит теперь точно по фигуре. Наверняка работа Валентины. Почему в мое время не было такой формы? Бирюзовый цвет – мой любимый.
Но это не единственное изменение, которое сразу же бросается в глаза. Уровень Смотрителей стал гораздо шумнее, чем прежде. Людей заметно больше, чем я помню, но среди них почему-то совсем не видно силентов. Переведя браслет в режим часов, я понимаю, что силенты сейчас, скорее всего, завтракают в столовой.
Странно. Прежде в это время коридоры уровня были почти пустыми, потому что все собирались в столовой, а сейчас тут полно людей, и все такие… оживленные, все куда-то спешат…
И я почти не вижу знакомых лиц.
Если бы не Нильс, который встретился мне в Просвете, то я бы даже подумала, что ошиблась уровнем. Это место перестало быть таким, каким я его помнила.
– Арника! – слышу я рядом с собой чей-то возглас, а затем меня стискивают в крепких объятиях.
Дина, моя бывшая помощница, отпускает меня не сразу. За время, что мы не виделись, она успела перерасти меня чуть ли не на полголовы. Кормить, что ли, здесь нормально начали?
– Я так обрадовалась, когда Нильс сказал, что встретил тебя здесь, на нашем уровне, – тараторит она. – Он сначала не поверил глазам!
– Надо было прийти гораздо раньше, – говорю я сквозь комок в горле. – Я должна была прийти гораздо раньше…
– Или хотя бы сказать о том, что собираешься уйти. – В ее голосе звучит упрек.
– Прости. – Я невольно опускаю голову, но тут же усилием воли заставляю себя восстановить зрительный контакт. Твои извинения ничего не стоят, если не хватает сил посмотреть человеку в глаза. – Прости меня, – твердо повторяю я. – Я не должна была оставлять все… так. Бросать все на тебя.
– Арника, – улыбаясь, тихо говорит Дина. – Никто на тебя не сердится. Ни один Смотритель не вправе сердиться на тебя после того, что ты сделала для нас и для силентов.
О чем это она?
– А… что именно я сделала? – осторожно спрашиваю я. Что-то мне подсказывает, что вряд ли речь идет о тех инструкциях, что я записывала на камеру по просьбе Министра.
– Все эти люди, – Дина обводит коридор взглядом, – все они здесь только благодаря тебе.
Недоверчивый смешок слишком явно дает понять, что я думаю по этому поводу.
– Это так! – С горячностью восклицает Дина. – Именно твой уход запустил цепь событий, которые привели нас к тому, что мы имеем теперь. Изменения начались, когда Моро исключили из Совета, потом Министр инициировал запуск образовательной программы для Смотрителей…
«Инициировал». Словечко-то какое. Да, похоже, за Смотрителей крепко взялись.
– И специальность Смотрителя вдруг резко обрела популярность? – с сомнением в голосе спрашиваю я. – И больше ничего вроде «эй, смотри, малодушные пошли, отмазались от Корпуса и радуются»?
– О, это случилось не «вдруг». Очень даже не «вдруг». – Дина хитро улыбается. – Сначала Министр устроил всем нам обязательную аттестацию с участием профайлеров…
– Это могло только проредить ряды Смотрителей, но никак не пополнить.
– Так и вышло. – Дина кивает. – Примерно треть Смотрителей не смогла пройти проверку. Нас осталось совсем мало, и тогда… – Дина поднимает руку, показывая мне нашивку на рукаве формы.
Ничего себе.
Министр, да вы просто гений.
– Смотрители… стали частью Корпуса? – все еще не в силах поверить в это, спрашиваю я, во все глаза рассматривая нашивку на плече Дины. Потрясающе изящное решение проблемы – Министр разом очистил специальность Смотрителя ото всех предубеждений.
– Ага. – Дина выпрямляет руку. – Здорово, правда? И теперь каждый рекрут Корпуса пятнадцать часов в неделю проводит на уровне Смотрителей. Сама понимаешь, они не могут напрямую работать с силентами, это продолжают делать Смотрители. А рекруты учатся быть невидимыми и неслышимыми, помогают нам по хозяйственной части, обеспечивают дополнительную безопасность, наблюдая за силентами во время работ… – Дина поворачивается так, чтобы я могла увидеть небольшой наушник у нее в ухе. – Каждый день в мое распоряжение поступают пять рекрутов. Это пять пар внимательных, очень внимательных глаз – если что-то пойдет не так, рекруты понесут ровно такую же ответственность, как и я. И ничего этого не было бы, если бы ты не ушла в Корпус.
Дина сильно преувеличивает значимость моего вклада в нынешнее положение Смотрителей, но я решаю промолчать. Она не сердится на меня – вот что самое главное.
– Кстати! – восклицает Дина, явно вспомнив что-то важное. – Совсем забыла! Ты же так и не забрала вещи из своей комнаты. Я тогда оставила у себя все, что могла, на случай, если ты вдруг захочешь вернуться за ними. Там были фотографии с праздников, какие-то рисунки… Они тебе еще нужны?
Конечно. Конечно же, нужны.
Уровень Смотрителей изменился так сильно, что, увлекаясь его изучением, я не замечаю, как пролетает почти все время, оставшееся до испытания. Мне даже удается взглянуть на своих силентов, правда, лишь издалека – им лучше меня не видеть, ведь неизвестно, как они могут отреагировать…
Я прощаюсь с Диной, прижимая к себе небольшую коробку. До теста еще осталось около часа, но я пока не тороплюсь возвращаться на уровень, где меня будет ждать Солара. Есть еще одно место, которое мне необходимо навестить, чтобы окончательно распрощаться со своими демонами.
Оранжерея.
Шагая внутрь, я закрываю глаза, делая как можно более глубокий вдох, втягивая носом воздух со всем разнообразием запахов. Запах… осенний. Да, в оранжерее сейчас осень – сильнее всего выделяется запах сухой листвы.
Я угадала: оранжерея встречает меня разнообразием ярких, теплых красок. Я останавливаюсь, чтобы рассмотреть нестройный рядок карликовых кленов, которые только начинают терять листву. Желтый, все оттенки оранжевого, красный, бордовый… В голову невольно приходит сравнение с огнем, и я улыбаюсь. Еще один положительный образ в копилку.
Как и всегда, оказываясь здесь, я чувствую, как волнение и тревожность покидают меня.
Усевшись на берегу искусственного озерца, я открываю коробку.
Вот она. Тоненькая пластиковая рамка с фотографией, сделанной на весеннем празднике. Точно такая же стояла на столе в комнате Микелины: я, она и Гаспар. Но сейчас я смотрю лишь на Гаспара, восстанавливая в памяти черты, которые уже успели сгладиться.
Бережно положив фотографию обратно в коробку, я вновь закрываю глаза и, подтянув колени к груди, обхватываю их руками. Вслушиваясь в плеск воды и шуршание листьев, мыслями я переношусь в прошлое. На мне вновь надета старая, неудобная форма Смотрителя, рядом со мной сидит Гаспар, и мы оба все еще тяжело дышим после выматывающей тренировки.
Здравствуй, старый друг. Здравствуй – и прощай.

* * *

Все шесть капралов уже собрались в тренировочном зале, ждут Кондора. Время от времени Солара бросает на меня обеспокоенные взгляды – кажется, ей не очень нравится тот способ, который я выбрала для того, чтобы показать свою готовность к возвращению в Корпус. Я же спокойна как никогда прежде; то незамутненное спокойствие, которым наполнила меня оранжерея, все еще со мной. У озера я уже успела размяться, поэтому сейчас сижу на скамейке напротив тренировочного полигона, заплетая волосы в тугую косу.
Отделившись от остальных капралов, Солара подходит ко мне и присаживается рядом.
– Не волнуйся. – Она одобряюще улыбается, но, судя по ее нахмуренным бровям, она сказала это больше для себя, чем для меня. Тем не менее я киваю ей, улыбаясь в ответ.
Солара встает, когда в зале наконец-таки появляется Кондор.
– Можешь занять исходную позицию, – отрывисто говорит она.
Поправив закрепленную на бедре кобуру с пистолетом, я встаю перед полигоном, наблюдая за тем, как один из капралов запускает первый сценарий Пляски.
Три. Два. Один. В стене полигона появляется вход.
Время Пляски.

* * *

– Арника, ты что вытворяешь? – шипит Солара, подлетая ко мне почти сразу же, как только я выхожу с полигона. – Ты хоть представляешь, чего мне стоило уговорить капралов разрешить тебе использовать полигон Пляски, пусть даже и на минимальных настройках сложности? А ты что там устроила?!
– Пляску, – отвечаю я, пытаясь отдышаться. Заметив боковым взглядом какое-то движение у входа в тренировочный зал, я поворачиваю голову, чтобы увидеть в дверном проеме Кендру. Широко улыбаясь, быстрым жестом она сжимает кулачки, поднимая большие пальцы вверх. Солара оборачивается, проследив за моим взглядом, но Кендра уже успевает скрыться.
– Что это было?! – встряхивая меня за плечи, вопрошает капрал. – Какого черта ты там вытанцовывала?
Наконец восстановив дыхание, я выпрямляюсь, встречаясь с Соларой взглядом.
– Это была попытка произвести впечатление, не подвергая свою жизнь опасности, – говорю я, и лицо Солары тут же приобретает непроницаемый вид. Только взгляд ей не удается успокоить так быстро – он так и остается рассерженным.
– И продемонстрировать умение действовать по четкому плану, – за моей спиной звучит голос Кондора.
– Здравствуйте, Стратег, – ровно говорит Солара, и Кондор, подходя к ней, отвечает спокойным кивком.
– Она прошла всю Пляску в едином ритме. Ни одного лишнего движения, не сбилась ни разу – это говорит о долгой, очень долгой подготовке. Даже на минимальных настройках полигона она выжала из него максимум, усложнив себе задачу в несколько раз, – поясняет он Соларе. – Впрочем, то, как ты подкидывала пистолет, я тоже не одобряю. Перебор. Оружием не жонглируют. Сколько ты репетировала все это? – интересуется Кондор, поворачиваясь ко мне.
– После второго десятка повторов сбилась со счета. – Я позволяю себе слабую улыбку. Это было не напрасно. Кондор понял все, что я пыталась ему сказать.
Ничего бы не получилось без Паулы, которой удалось тайком записать для меня тренировку капралов на рендер-полигоне, без Рица, каким-то чудом раздобывшего динамическую схему первого сценария, и без Кендры, с которой мы часами выстраивали хореографию Пляски, расчертив на полу координатную сетку полигона, вымеряя длину каждого шага, соотнося динамику сценария с музыкой… Константин, сам того не подозревая, сделал весомый вклад в нашу авантюру, предоставив нам с Кендрой возможность использовать музыку, которая подарила Пляске четкий ритм. Эта мелодия даже сейчас продолжает звучать в моей голове, повторяясь снова и снова. Именно она, став четким маршрутом, провела меня через полигон, именно она…
– Ваши выводы, капрал Солара? – Вопрос Кондора немного приглушает музыку, возвращая меня в реальность, где решается моя судьба.
– Мои выводы? – переспрашивает капрал, скептически вскидывая бровь. Она явно не ожидала, что Кондор захочет услышать ее мнение. – Что же… – Солара пожимает плечами. – Если не обращать внимания на… скажем так, на несколько непривычную  манеру исполнения Пляски, то Арника все же прошла ее, выполнив все обязательные элементы. Но… Скорость реакции осталась почти неизменной, но вот остальные физические показатели заметно ниже, чем прежде. Бег, общая выносливость… – Капрал с сожалением качает головой. – Впрочем, эти показатели все еще остаются в допустимых для курсанта пределах…
– Капрал Солара, – резко перебивает ее Кондор, – мне нужны ваши собственные выводы, а не расшифровка данных диагностики.
Солара поджимает губы.
– Она стреляет, – сухо говорит она, явно задетая незаслуженной резкостью обращения. – Прошу вас заметить, стреляет неплохо даже по движущимся мишеням. Восемь попаданий из десяти – да, не самый лучший результат, будь Арника капралом. Но еще пару месяцев назад она пистолет в руках удержать не могла, а сегодня стреляла по стандартам Пляски, по стандартам капралов – пять выстрелов левой, пять правой. Как по мне, это блестящий результат.
– Значит, ты теперь стреляешь. – Прищурившись, Кондор поворачивается ко мне.
– О, это целиком и полностью заслуга доктора Константина, – поддавшись порыву, говорю я, наблюдая за его выражением лица. Небольшая месть за Солару. Реакция Кондора предсказуема: его лицо вытягивается от удивления. Еще бы, ведь сам он потерпел неудачу, пытаясь научить меня стрелять.
– Правильно ли я понимаю, капрал Солара, что вы предлагаете дать ей шанс сдать пропущенные экзамены?
– Стратег, – взгляд Солары внезапно успокаивается, – не думаю, что мы с вами сейчас говорим именно об этом шансе. – Девушка безмятежно улыбается. – Отряд уже позаботился о том, чтобы она была подготовлена к экзаменам. Вопрос сейчас звучит несколько иначе: восстановить Арнику в отряде или нет? Хотите знать мое мнение? – Она скрещивает руки на груди. – Я хотела бы вновь увидеть ее в своем отряде. Думаю, в качестве курсанта она быстро вернется к прежним физическим показателям.
– Так тому и быть, капрал, – уже гораздо мягче говорит Кондор, хлопая Солару по плечу. – Скажите о моем решении остальным. – Он кивает в сторону капралов, собравшихся в стороне. Подмигнув мне, Солара уходит к ним, и я провожаю ее взглядом.
– Ты ей нравишься. – Кондор тоже смотрит ей вслед. – Даже Пляску вот тебе организовала, хоть остальные капралы не оценили эту идею… Кстати, почему именно Пляска?
– По личным причинам, – коротко отвечаю я.
Мы переводим взгляды друг на друга. Я смотрю на Кондора, отмечая, что он будто постарел за то время, что я его не видела. Морщинок у глаз стало больше… Хотя нет, причина вовсе не в них. Это усталость старит Кондора, невероятная усталость, что поселилась в его глазах. Похоже, ему сейчас приходится непросто.
– Для тебя как будто прошли годы. – Его тихие слова оказываются удивительно созвучными моим мыслям, поэтому я озадаченно хмыкаю, когда понимаю, что он говорит обо мне. Неужели и у меня морщины появились?
Нет. Это спокойствие. Вот что показалось Кондору непривычным – спокойствие, что пришло на смену постоянному напряжению, прежде царившему внутри меня.
– Может, так оно и было. – Я пожимаю плечами. – Это пошло мне только на пользу, – быстро добавляю, замечая, что он начинает хмуриться, явно не совсем правильно поняв мой ответ. Я знаю, что Кондор собирался отменить приказ через пару дней моего заточения в медблоке, но возвращение Бенедикта сделало это невозможным. Мне хочется, чтобы Кондор знал: я не держу на него зла.
Порывшись в карманах, Кондор кидает мне какую-то вещицу, которую я на автомате ловлю. Мой жетон курсанта. Я не могу не улыбаться, когда закрепляю его на груди. Кондор протягивает мне раскрытую ладонь.
– С возвращением в Корпус, курсант Арника.
Пожимая его руку, я думаю о том, что, кажется, и вправду повзрослела за это время.

Часть третья
Статус: курсант восстановлен в отряде

#Глава 1

Зал стрельбы находится на том же уровне, что и тренировочный зал с полигоном, где проходило мое испытание. Я не была здесь еще ни разу: допуск в этот зал курсанты получают только после прохождения базового курса стрельбы. Я останавливаюсь перед дверью, запоздало задаваясь вопросом: а смогу ли я сюда войти? Оценку от Валентины я ведь так и не получила… Но я все же прислоняю браслет к считывателю, и с тихим щелчком замка дверь открывается, пропуская внутрь.
Хорошая новость: похоже, базовый курс стрельбы мне зачли по результатам Пляски.
Зал достаточно просторен. Он поделен на несколько узких секторов, в каждом из которых свой тип мишеней, статичных или движущихся. Призрачные человеческие фигуры, хаотично мечущиеся шары, неподвижные силуэты, возникающие лишь на несколько мгновений… Выглядит впечатляюще. Без базового курса стрельбы здесь и вправду нечего делать.
До конца тренировки осталось минут пятнадцать, после чего будет ужин. Но мне так сильно хотелось вновь увидеть свой отряд, что я больше не могла ждать ни минуты.
Паула машет обеими руками, едва ли не подпрыгивая на месте, пытаясь привлечь мое внимание. Отряд расположился на скамье в дальней части зала.
– Ты чего так долго? – спрашивает Паула, когда я подхожу к скамье. – Как все прошло? Что сказал Кондор, что решили капралы?
Улыбаясь, я указываю на свой жетон курсанта.
– Наконец-то! – радостно восклицает она, крепко обнимая меня. – Неужели у нас все получилось?
– Радоваться будешь, когда она сдаст пропущенные экзамены. – Клод поднимается со скамейки. Отстранившись от меня, Паула шутливо толкает его в плечо.
– Ты чего ворчишь? – спрашивает она его с укоризной. – Будто бы ты не помогал ей готовиться. Сам ведь знаешь, что она готова ко всем экзаменам, правда, Арника? – Она поворачивается ко мне. Я не могу похвастать такой уверенностью, но все равно киваю в подтверждение ее слов.
Пат и Риц в один голос поздравляют меня с возвращением в отряд. Даже от Альмы мне достается достаточно искреннее приветствие, хотя я чувствую, что она все еще сторонится меня. Может, это из-за перевода Берта? Берт ведь наверняка разговаривал с Альмой перед тем, как уйти из отряда, он мог что-то сказать ей, надо будет ее расспросить…
Юн обнаруживается у сектора с мишенями-шариками, которые похожи на те, что были в Пляске. Кажется, для тренировки он выставил едва ли не максимально возможную скорость движения мишеней – и ведь все равно умудряется не промахиваться. Наблюдая за тем, как стремительно сокращается количество мишеней, я ощущаю легкую зависть, но сейчас я не одинока в этом чувстве: на Юна смотрит добрая половина курсантов, что находятся в этом зале. Да, Юн действительно хорош. Вряд ли я когда-нибудь смогу стрелять так, как он.
Услышав мои шаги, Юн прекращает стрелять.
– Здравствуй, Арника, – говорит он, а затем поворачивается ко мне всем телом.
И направляет пистолет на мою голову.
Да чтоб тебе провалиться, Юн!
Я почему-то чувствую себя несправедливо обиженной. Какого черта?! Мне действительно казалось, что Юн потеплел ко мне после нашего разговора в медблоке… он ведь поделился со мной такими личными моментами, рассказал про свою сестру, и вот опять! Как будто ничего этого и не было!
Он продолжает держать пистолет у моей головы, а я начинаю догадываться, чего он хочет добиться от меня.
Черт, черт, черт!
Из этой ситуации есть только два выхода – и оба ведут к моему прилюдному позору. Готова поклясться, что теперь к Юну приковано внимание всего зала, что все курсанты, затаив дыхание, ждут, чем же все закончится. Драгоценные мгновения, когда эту ситуацию еще можно было как-то обратить в шутку, уже упущены…
Давай же, Арника. Примешь вызов или спасуешь?
И вдруг Юн мне подмигивает. Едва заметно, так, чтобы остальные не увидели.
Он на моей стороне.
Резким движением я выбиваю пластиковый пистолет из его руки и, развернувшись, стреляю по оставшимся мишеням. Семь выстрелов – семь мишеней.
– Неплохо, – громко говорит Юн. Стукнув пальцем по экрану терминала, он отключает сектор.
Я оглядываюсь. Так и есть: все курсанты смотрят на нас, даже не пытаясь скрыть свое любопытство.
Шагая к Юну, я чувствую, как дрожат мои колени от пережитого стресса. Я протягиваю ему пистолет, и, когда Юн тянется за ним, я перехватываю руку, впиваясь пальцами в локоть.
– Как ты успел снизить скорость мишеней? – приблизившись к Юну, тихо спрашиваю я, стараясь, чтобы со стороны это выглядело так, словно я говорю ему что-то неприятное. Если Юн считает, что собравшимся здесь курсантам необходим этот спектакль, то мне остается только подыграть ему.
Демонстративно скривившись, Юн улыбается уголком рта.
– Дотянулся свободной рукой до терминала, пока все пялились на твое шокированное выражение лица, – шипит он сквозь зубы.
– А если я бы даже так не смогла попасть?
Юн хмыкает с презрительным выражением лица.
– После Пляски-то? Я выставил ту же скорость, что и там, только теперь ты стреляла не в движении, а стоя на месте, что гораздо проще.
– Ты здорово напугал меня, – признаюсь я.
– На это и был расчет. – Подойдя к нам, Риц закрывает собой Юна от взглядов остальных курсантов, и лицо Юна тут же расслабляется. – Остальные должны были поверить. Сама знаешь, как быстро по Корпусу расходятся слухи. Еще вчера начали говорить, что тебе позволят вернуться в отряд только потому, что Солара договорилась об этом с остальными капралами младших отрядов.
Черт. Это плохо. Не успела я вернуть себе жетон Корпуса, как про меня уже пошли слухи.
– Скорее всего, кто-то слышал, как она просила остальных капралов разрешить тебе пройти Пляску, – шепчет Юн, – и сделал неправильные выводы. Поэтому пришлось думать, как убедить остальных, что ты в отличной форме.
– Все знают, что стреляла ты так себе. – Риц тоже переходит на едва слышный шепот. – А теперь, смотри-ка, даже Юн признает, что ты стреляешь неплохо…
– А по словам Альмы, весь Корпус считает, что я очень ревностно отношусь к чужим успехам. – Юн улыбается, но его улыбка тут же становится кривой: курсант из другого отряда подходит к соседнему сектору, заинтересованно косясь в нашу сторону. Юн отдает пистолет Рицу, а сам уходит, нарочито громко бросая мне напоследок:
– С возвращением в Корпус.
Я провожаю Юна якобы недовольным взглядом, внутренне удивляясь тому, как легко ему дается роль занозы в заднице. Активировав сектор, Риц начинает стрелять, но успевает поразить не больше трех мишеней: со звуковым сигналом, оповещающим об окончании занятия, стрелковая зона отключается.
– Ну и ладно, – разочарованно бормочет Риц. – Кстати, – говорит он, поворачиваясь ко мне, – этот зал теперь открыт для нас в любое время, так что приходи сюда почаще. Ты добилась неплохого прогресса, тренируясь на уровне, где не было никаких условий. Как знать, может, ты и Юна еще обойдешь… – Он широко улыбается.
– Это вряд ли. – Я хмыкаю. – И как же мне здесь тренироваться после того, что вы устроили сегодня? Стоит кому-нибудь увидеть, как я выставляю настройки…
– Сделай так, чтобы никто не увидел. – Риц подмигивает мне почти так же, как это недавно сделал Юн. – Небольшой намек: ты ведь Несовместимая, верно?
– Как это вообще связано с… – Я резко обрываю фразу. – Поняла.
– Вот видишь. – Риц усмехается. – Все продумано.
Они на самом деле все продумали. Несколько раз в неделю курсанты моего набора, все шесть отрядов, собираются на уровне Кондора. Во время тренировки, вход на которую мне закрыт из-за отсутствия профиля совместимости с медицинским модулем, я смогу спокойно упражняться здесь в стрельбе.
– Эй, – Риц хлопает меня по плечу, – ты на ужин идти-то собираешься? Или так и будем здесь стоять?
Когда мы садимся за стол, я не могу отделаться от ощущения, что нас как-то мало, что стол слишком уж пуст… хотя не хватает всего лишь Берта. Конечно, когда-то с нами еще сидела и Никопол, но к ее отсутствию почему-то долго привыкать не пришлось.
Берт же обладал талантом заполнять собой очень много пространства.
За ужином выясняется, что у представления, в которое меня сегодня втянул Юн, была еще одна причина. За время, оставшееся до финального испытания, что проходит на поверхности, нам нужно значительно улучшить имидж своего отряда, ведь для этого испытания нас объединят вместе с другим отрядом курсантов, и пока что неизвестно, с каким именно, – это будет решать жеребьевка. Два отряда выступают против одного – вот только отряд-противник полностью состоит из капралов. Хотя отряды курсантов оцениваются по отдельности, они чаще всего объединяются в единую команду, – но не тогда, когда жребий сводит потенциально слабый отряд с сильным. Правила испытаний не настаивают на объединении отрядов, поэтому при таком раскладе сильный отряд чаще всего решает сражаться только за себя.
Мы не знаем, с каким отрядом нам придется идти на поверхность, поэтому сейчас нужно показать себя с лучшей стороны. Нас не должны посчитать слабым отрядом, потому что нам необходимо это объединение. Нам нужны как можно более высокие баллы за финальное испытание, иначе придется отправиться на Второй круг.
Нахмурившись, я думаю о том, что, как ни старайся, а расположения отряда Макса и Никопол мы не добьемся и за годы. Да и не особо хочется.
Только бы жребий не свел нас вместе.
Аппетит пропадает, поэтому кекс, который я сначала хотела взять с собой в казарму, остается на подносе. Допив сок, я встаю, и вместе со мной из-за стола поднимаются остальные. Бросив взгляд на их подносы, я понимаю, что они уже давно закончили есть, ждали только меня. Похоже, что в медблоке я успела заразиться манерой Константина: он всегда ел так неспешно, так аккуратно, что казался мне персонажем из какого-нибудь художественного фильма Старого Мира, где изображался мир еще более старый…
Жаль, что от этой привычки придется избавиться.
Когда мы проходим между столами, один из сидящих резко отодвигает свой стул и, поднимаясь, цепляет стопку подносов в руках Паулы.
– Эй, осторожнее! – негодующе восклицает она.
Курсант смотрит на нее с каким-то странным в своей неуместности любопытством, затем, словно очнувшись, быстро напускает на себя извиняющийся вид.
– Простите! – Он наклоняется, чтобы помочь Пауле собрать упавшие подносы. – Пожалуйста, простите, я нечаянно!
А ведь парень врет. Он видел, что мы идем, и сейчас нарочно пытается нас задержать, но зачем? Этим вопросом задаюсь не только я – Юн тоже смотрит на курсанта, нехорошо прищурившись.
Курсант выпрямляется, протягивая собранные подносы Пауле, но их забирает Юн, продолжая с подозрением всматриваться в лицо юноши. Пат и Риц переглядываются, даже Паула хмурится. Не понимая, в чем дело, я смотрю на курсанта. Да, он точно курсант, об этом говорит его форма, вот только…
Вот только я не могу вспомнить, из какого он отряда.
Посмотрев на остальных, я понимаю, что им он тоже не знаком.
Я перевожу взгляд на высокого темноволосого юношу, который почему-то все еще стоит на нашем пути, словно выжидая; смотрит на нас, и странное, смешливое любопытство плещется в его глазах…
Этого не может быть.
Глаза. Я знаю эти глаза.
Руки слабеют, и в голове остается лишь абсурдная мысль: возьми я с собой кекс, он бы сейчас покатился по полу, подними я с пола поднос, он бы сейчас упал обратно… Все вокруг расплывается из-за выступивших слез.
Не в силах что-либо сказать, я крепко стискиваю в объятиях человека, стоящего передо мной.
Я точно знаю: теперь все будет хорошо.

* * *

– Ускорение?! – вопит Альма, едва только за нами закрывается дверь казармы. – Берт, Ускорение? Ты чем вообще думал?
– Я думал, что уж ты-то точно будешь рада меня видеть… ай! – восклицает Берт, когда Альма отвешивает ему затрещину. – Ты чего снова дерешься? – обиженно бормочет он, потирая затылок.
– А это я так радуюсь, – садясь на диван, шипит Альма, гневно сужая глаза. Никогда прежде я не видела ее такой разозленной. Я же чувствую себя как-то странно, словно я вовсе не здесь, словно я лишь сторонний наблюдатель, который смотрит на то, что сейчас происходит в общей комнате казармы, сквозь толстое стекло.
Этот молодой человек – Берт. Правда, вместо девяти лет ему теперь двадцать два, и это никак не укладывается в голове.
Нет, я узнаю Берта, я не могу не видеть его в этом юноше, пусть даже тринадцать лет, что прошли для него за пару месяцев, сильно изменили черты его лица. Все те же глаза, все та же улыбка… Но в то же время появилось что-то, чего не было прежде; сейчас я как будто одновременно смотрю и на Берта, и… на кого-то еще. Проскальзывают иные жесты, иные движения, которые кажутся мне знакомыми, но они принадлежат не Берту, а кому-то другому, кого я знаю, но я никак не могу определить их обладателя, пока не могу…
– Постойте-ка, – раздается слабый голос Паулы. Она все еще выглядит растерянной, не в силах поверить своим глазам. – Постойте, – повторяет она уже громче. – Допустим… допустим, что это – наш Берт.
– Эй, что значит «допустим»?
– Ничего не знаю. – Упрямо скрещивая руки на груди, Паула качает головой. – Наш Берт – пухлощекий девятилетний малыш… но допустим, что ты – это он.
– Разве я был пухлощеким? – озадаченно спрашивает Берт, ощупывая свое лицо.
– Поправьте меня, если я ошибаюсь, – говорит Паула, не отрывая пристального взгляда от Берта, – но… Ускорение возможно только для младенцев, разве нет?
– Только на первом году жизни, – медленно выговаривает Риц. – У тех, кто старше, уже большой собственный опыт, поэтому клише сознания не приживется, пойдет отторжение…
О клише сознания я слышу впервые, но сейчас не самый подходящий момент, чтобы спрашивать, что это такое.
– Значит, не клише, – заканчивает Риц с внезапной резкостью. – В качестве исходника был живой человек, верно? – Риц тревожно оглядывается на Пата.
– Он и остался живым человеком, – с поспешностью заверяет его Берт, – с ним все хорошо.
– И мы его знаем, – вырывается у меня. Сомнений нет: это должен быть кто-то знакомый, кто-то, к кому я уже присматривалась, считывая характерные жесты.
– Ух ты. – Берт восторженно выдыхает. – И ты даже сможешь угадать, кто это?
Я вздрагиваю, когда он встречается со мной взглядом. Наклон головы, поднятая бровь – сейчас в Берте слишком много чужого, но любопытный взгляд, знакомый до боли, сбивает с толку, не позволяя сосредоточиться ни на чем постороннем.
– Она ничего не будет угадывать. – Юн явно успевает заметить мою растерянность. – Рассказывай.
Берт тяжело вздыхает.
– Это Гектор, – неохотно признается он. – Гектор был исходником. Помните, я начал с ним общаться… – Берт заминается, но всего лишь на мгновение, – после случая с Закаром? Он тогда работал над одним мелким проектом, предложил мне помочь с теоретическими расчетами, просто чтобы меня отвлечь, чем-то занять… Он даже не ждал от меня никаких особых результатов, поэтому часть расчетов успел сделать сам, а потом я принес ему свои, и… Они… совпали. – Он разводит руками, словно удивляясь своим словам. – При множестве возможных вариантов, мы пошли одним путем. Вот тогда, просто из любопытства, Гектор предложил пройти тест на процент расхождения.
Процент расхождения. Еще одно словосочетание, значение которого известно всем в этой комнате, кроме меня.
– Этот тест определяет сходство механизмов мышления, – поясняет Риц, поворачиваясь ко мне. Наконец-то хоть кто-то вспомнил, что здесь есть человек, не разбирающийся в нюансах Ускорения. – Он анализирует мозговую активность, определяя, какие участки мозга и в какой последовательности задействуются в процессе решения той или иной задачи, как происходит усвоение новых знаний. Процент расхождения определяет разницу… так какой, говоришь, у вас с Гектором был результат? – интересуется он у Берта. – До Ускорения?
– Четырнадцать процентов. – Услышав это, Риц издает удивленный свист.
– У нас с Патом одиннадцать. После Ускорения.
– Расхождение в четырнадцать процентов… – Клод хмурится и, что-то прикидывая в уме, поднимает взгляд к потолку. – Это ведь на десять процентов ниже, чем средний результат расхождения у двух ровесников, для Ускорения которых использовалось одно и то же клише сознания…
– Берт, это ведь невозможно, – перебивая Клода, скептически хмыкает Паула. – При вашей разнице в возрасте, в опыте – и четырнадцать процентов…
– «Это невозможно», – повторяет Берт, мягко улыбаясь. – Люди слишком часто цепляют этот звучный ярлык на вещи, которые всего лишь крайне маловероятны. Каковы были шансы, что у нас с Гектором окажется такой низкий процент расхождения? Может, один на миллион. – Он пожимает плечами. – А может, и на миллиард, если учитывать нашу разницу в возрасте, ведь с возрастом меняются механизмы усвоения новой информации и… И так далее. – Берт обрывает фразу, неловко взмахивая рукой. – Мы не стали высчитывать вероятность, мы просто прошли тест на расхождение, который показал, что механизмы мышления Гектора настолько похожи на мои собственные, что мы можем провести Ускорение, и при этом риск отторжения опыта и знаний будет сопоставим с риском при стандартном Ускорении десятимесячного ребенка…
– Кошмар. – Паула стонет, закрывая лицо руками. – Наш умник стал еще умнее. Да, вот теперь, когда ты заговорил, я узнаю в тебе нашего Берта, – бормочет она, – и предыдущая версия нравилась мне больше.
Берт усмехается, но совсем несмело. Реплика Паулы могла бы улучшить обстановку, но напряжение, исходящее от Альмы, продолжает заполнять всю комнату, становясь все плотнее и ощутимее, и… Риц? Да, Риц тоже напряжен. Наверное, его взволновало то, что Берт затронул болезненную для него тему экспериментов с Ускорением. Но тогда…
Я перевожу взгляд на Пата. А вот это уже действительно любопытно. Лицо Пата выражает лишь спокойствие, ни единого признака волнения, которым сейчас охвачен Риц. Берт рассказывал мне, что они оба пострадали в результате экспериментального Ускорения, так что реакция Рица мне понятна, но вот Пат… За время, проведенное в отряде, я поняла, что Риц и Пат в одной и той же ситуации демонстрируют одинаковую реакцию – схожие выражения лиц, эмоции и поступки.
Значит, сейчас они не в одной и той же ситуации .
Сопоставив этот вывод с быстрым взглядом, который Берт бросает на Пата, я не удерживаюсь от тяжелого вздоха. Появление повзрослевшего Берта не стало для Пата сюрпризом. Похоже, он знал обо всем с самого начала.
– Честно, я в порядке. – Берт пытается вложить в свои слова как можно больше уверенности, вот только на Альму они оказывают вовсе не то действие, на которое он рассчитывает, и с каждой минутой девушка становится все мрачнее и мрачнее. – Мы оба в порядке, – поспешно поправляет он себя. – Мы с Гектором сразу же после Ускорения обратились к Константину, он провел диагностику…
– Это ничего не значит, – резко говорит Риц. – Слишком мало времени прошло после эксперимента. Побочные эффекты могут проявиться в любой момент.
И тут Альма взрывается:
– Побочные эффекты?! Эксперименты? – Она вскакивает на ноги. – То есть мне ты сказал, что уходишь к научникам, потому что больше не можешь оставаться в отряде, а сам решил ставить на себе эксперименты?
– Но риска почти не было…
– Не было риска?! Не было риска в эксперименте, о котором Главный доктор Корпуса узнал только после его завершения?! – Альма кричит так, что мне кажется, что сейчас ее может услышать даже упомянутый доктор. – А может, ты еще скажешь, что у тебя не было совершенно никакого риска пополнить ряды Справедливости? А об этой вероятности ты подумал? Берт, у тебя в родственниках два, даже не один, а целых два профайлера! А что же ты теперь скажешь своим родителям, которые пошли на все, чтобы оградить тебя от процедуры Ускорения?!
– Их разбудят только перед мобилизацией, – едва слышно бормочет Берт, виновато опуская голову, и я будто вновь вижу перед собой девятилетнего мальчишку. – Пока они в Ожидании… мы придумаем, как им это сказать.
– Нет, Берт. Даже не надейся. – Альма яростно мотает головой. – Ничего мы не будем придумывать. Сам все расскажешь своей матери, ты ведь теперь большой мальчик. – Тяжело вздыхая, девушка падает на диван, прикрывая лицо руками. Ее плечи бессильно опускаются. – Как ты мог так рисковать собой, Берт? – тихо спрашивает она без какого-либо выражения, будто с последней громкой репликой ее разом покинули все эмоции. – Ты хоть представляешь, как я беспокоилась за тебя? Неужели… неужели не мог хотя бы предупредить?
– И что бы я сказал? – Берт криво улыбается, и эта улыбка – взрослая, горькая – совсем не его . – Ты бы волновалась куда сильнее, если бы я тогда выложил все как есть. «Дорогая Альма, в следующий раз, когда мы увидимся, мне будет уже двадцать два, да, наверное, это все же немного опасно, и, нет, тебе не удастся меня отговорить». – Он ненадолго замолкает. – Я должен был это сделать, – говорит он, и чужая улыбка наконец-то исчезает с его лица. – Это то, что было необходимо и мне, и вам. Теперь я полноценный член отряда, могу участвовать в спаррингах…
– Но для нас ты всегда был полноценным членом отряда, – мягко говорит Паула.
– Я знаю. – Голос Берта тоже смягчается. – Я знаю, – повторяет он. – Вы сумели принять меня таким, каким я был. Даже мое яростное желание быть самостоятельным – вы приняли меня вместе с ним, и каждый из вас пытался заботиться обо мне как можно менее… заметно. Вы были рядом и пришли на помощь тогда, когда я нуждался в вас больше всего, – после Закара. Я думал, что смог пережить все это, что смогу идти дальше… Но после… после всего, что случилось… – Берт судорожно сглатывает. – Я понял, что не справляюсь. Я был разбит, и Ускорение стало моим последним шансом. Это единственное, что я мог сделать, чтобы… чтобы не потерять себя, – тихо заканчивает он, вновь опуская голову. – Мне нужно было собрать себя заново. И для меня очень важно, чтобы вы меня поняли.
Я прикрываю глаза, чтобы скрыть наворачивающиеся слезы. «После Арники». Он хотел сказать «после Арники», но оборвал себя в последний момент.
– Ох, Берт, – растроганно выдыхает Паула. – Мы примем тебя в любом виде. – Она несмело улыбается, обнимая его. – Только вот зря ты вырос таким высоким, – бормочет она, уткнувшись в его плечо, – тебя теперь обнимать неудобно.
Берт хмыкает. Вздохнув, Альма поднимается со стула.
– Но это не значит, что я тебя уже простила, – ворчит она, присоединяясь к объятиям. – Я буду сердиться на тебя еще очень долго.
– Я тоже страшно скучал по тебе, Альма. – Берт улыбается, и наконец-то своей  улыбкой, от которой у него на щеках проступают ямочки.
Во время утреннего построения Солара тоже улыбается.
– Не могу поверить своим глазам, – ее улыбка становится еще шире, – у нас вновь полностью укомплектованный отряд.
Я не могу не улыбнуться вместе с ней, потому что понимаю ее чувства. Нас восемь, и теперь мы все, включая Берта, можем принимать участие в спаррингах. У нашего отряда были тяжелые времена – моя травма, исчезновение Берта, болезнь Юна, но теперь мы снова вместе и сильны как никогда прежде…
Линкольн подходит к нам, останавливаясь рядом с Соларой. Видимо, у нее есть какой-то разговор к нашему капралу, потому что она стоит рядом с ней, пока Солара сообщает, что после завтрака выдаст нам с Бертом индивидуальные расписания, чтобы мы могли сдать пропущенные экзамены. Она говорит еще что-то о финальном испытании, но я уже ее не слышу, потому что изо всех сил стараюсь сохранить прежнее, радостное выражение лица, в то время как все мое восприятие сосредотачивается на белой нашивке помощника Справедливости на рукаве капрала Линкольн.
Справедливость. Я совсем забыла о том, что мне нужно доложить в Справедливость о своих разговорах с малодушной.
На завтраке я механически пережевываю пищу, даже не чувствуя ее вкуса. В Справедливость нужно идти сегодня же. Я должна все рассказать, я обязана выдать малодушную… Выдать . Не самое подходящее слово, ведь сейчас оно несет в себе оттенок предательства. Но почему, почему я чувствую себя так, словно предаю малодушную?
Потому что она ни разу не проявила себя как враг. Потому что она появлялась только для того, чтобы помочь мне. 
Но мне придется рассказать о ней, ведь Справедливость и Корпус должны узнать о том, что мы можем связаться с другими бункерами, можем поговорить с малодушными… Не сделаю этого – и сама стану врагом Свободного Арголиса.
К концу завтрака мне почти удается успокоить свою совесть. Мой поступок не будет предательством, ведь малодушная не просила меня держать наше общение в тайне. И потом, даже если весь Корпус нагрянет в «комнату видеонаблюдения», то малодушная от этого никак не пострадает. Никто не сможет причинить ей вред, ведь там, на уровне Константина, всего лишь голос в динамиках, а сама малодушная находится где-то далеко, в одном из двадцати девяти бункеров…
Решено. Сразу после тренировки я иду в Справедливость.
От размышлений меня отвлекает мое имя, произнесенное Клодом.
– …Она ведь все это время готовилась к экзаменам, – говорит Клод, испытующе глядя на Берта. – А что насчет тебя, мелкий? Как экзамены сдавать собираешься?
– Ты, должно быть, шутишь? – Пат скептически хмыкает, поворачиваясь к Клоду. – В его голове сейчас опыт и знания командора.
– Ну, это не совсем так, – слышу я за своей спиной голос одного из близнецов. – В двадцать два я еще не был командором, это звание я получил годом позже. – Гектор ставит на наш стол поднос со своим завтраком и с шумом подтаскивает еще один стул. – Впрочем, вряд ли это как-то помешает Берту сдать промежуточные экзамены… И даже не вздумайте. – Хмурясь, он предостерегающе наставляет указательный палец на Рица и Пата, которые вскакивают со своих мест, приветствуя командора. – Я здесь не как командор, а как друг Берта, который просто хочет позавтракать. Представьте, что я всего лишь еще один курсант.
Паула и Клод обмениваются растерянными взглядами. Подперев ладонью голову, Берт с любопытством наблюдает за тем, как непривычно мрачный Гектор расправляется со своим завтраком.
– Судя по твоему виду, разговор прошел не очень хорошо. – Берт наконец-то нарушает неловкую тишину, повисшую над нашим столом.
– А ты догадливый, – отзывается Гектор, не поднимая взгляда. – «Не очень хорошо» – это еще мягко сказано, братья были в бешенстве, а сейчас мы вообще не разговариваем. – Гектор тяжело вздыхает, откидываясь на стуле. – Но перед этим было очень много криков. «Как ты мог решиться на такое, даже не посоветовавшись с нами?» – тонким голоском передразнивает он, скорее всего, Нестора. – «Это ведь не только твои, но и наши воспоминания! Неужели тебе было мало двух братьев?» – Гектор раздраженно взмахивает рукой, но затем на его лице проступает улыбка. – А знаешь, Берт, что самое забавное? Я ведь попытался обратиться к ним как к ученым, попытался донести, что нам подвернулся уникальнейший шанс и что на моем месте каждый из них поступил бы точно так же. И тут они оба ненадолго замолкают, а потом Нестор говорит «Ни за что!» одновременно с Виктором, который говорит «Пожалуй, ты прав». – Гектор вновь мученически вздыхает. – И вот тут они начинают ссориться уже между собой.
– Не переживай, – Берт беспечно улыбается, – сам знаешь, долго это не продлится. Вспомни, например, ту ссору во время работ над полигонами…
Гектор застывает, ложка с кашей замирает у его рта. Затем, медленно положив ложку обратно в тарелку, Гектор переводит взгляд на Берта.
– Кажется, я начинаю понимать, что имел в виду Нестор.
Берт хмыкает.
– Помните, командор Гектор, что это был уникальнейший шанс, которым мы не могли не воспользоваться, – с серьезным выражением лица говорит он, поднимаясь из-за стола. – Мы с вами ведь ученые!
– Почему это звучит так, будто ты меня подкалываешь? – прищуриваясь, интересуется Гектор.
– Сам знаешь, что это единственная форма поддержки, которую ты сейчас готов принять. – После этих слов лицо Берта принимает серьезное выражение. – Мы ученые, Гектор. И мы провернули фантастический эксперимент в лучших традициях научной школы Терраполиса. Рано или поздно твои братья это поймут. – Утешающе похлопав Гектора по плечу, Берт забирает со стола поднос. – Пойдем, Арника, нам еще надо забрать расписания. Увидимся на тренировке! – говорит Берт Альме и Рицу, которые остаются сидеть за столом вместе с Гектором.
Я медленно вышагиваю по коридору, изучая расписание экзаменов, полученное от Солары. Выглядит не так уж и страшно. Оно почти не пересекается с основными тренировками, и это хорошо…
– С тобой все в порядке? – Я еще не привыкла к новому голосу Берта, поэтому вздрагиваю, когда он обращается ко мне, и это не остается незамеченным. – Ты… ты как будто не здесь. – Берт хмурится, пристально рассматривая мое лицо. – Я это еще после построения заметил, да и на завтраке… Ты точно хорошо себя чувствуешь? Может, стоит зайти в медблок?
Я качаю головой. В медблоке мне ничем не помогут. Берт прав: я не здесь, сейчас я всеми мыслями в Справедливости; я все пытаюсь понять, как же мне выстроить свой рассказ о малодушной, как мне вести себя. Я хочу быть максимально справедливой по отношению к ней, но стоит мне заговорить о том, что малодушная не проявляла ко мне враждебности, – и это наверняка прозвучит так, словно я пытаюсь ее оправдать.
– Ты еще не сказала мне ни слова. – Берт вдруг печально улыбается. – Я уже начинаю думать, что Константин отобрал у тебя голос в качестве платы за здоровые ноги.
Я все еще не могу понять, как относиться к Ускорению Берта. Это… сбивает с толку. С одной стороны, я вижу перед собой все того же человека, по которому так сильно скучала; но он все же стал кем-то другим, изменился слишком быстро, слишком неожиданно…
Кем же ты стал, Берт? И… кем стала я?
Какой ты видишь меня теперь?
– Что за ерунда. – Я кашляю, прочищая горло. – Как можно отобрать чей-то голос?
– Это из сказки, – поясняет Берт. – Точнее, из старого сказочного рисованного фильма, его обожал в детстве… – он почему-то запинается, – Нестор.
Я невольно хихикаю, начиная понимать причину недовольства близнецов, обозлившихся на Гектора. Нестор явно не в восторге от того, что кому-то еще стали известны его детские пристрастия.
– Думаю, нам надо поговорить. – Берт замедляет шаг.
Поговорить… Точно! Нам надо поговорить!
– Я должен извиниться за то, что…
Я дергаю Берта за рукав, заставляя остановиться. Оглянувшись по сторонам, я убеждаюсь в том, что коридор пуст.
– Извинения подождут, – быстро говорю я. – Лучше скажи мне: ты ведь знаешь других техников Корпуса, верно? Хороших техников?
Берт удивленно вскидывает брови, но все же утвердительно кивает.
– Допустим, – осторожно говорит он. – А… зачем ты спрашиваешь?
Мне нужно знать, кем эта девушка была до того, как стать малодушной, до того, как она совершила предательство. Перед тем как сообщать о ней в Справедливость, стоит узнать хотя бы ее имя.
– Девушка, немного старше меня, может, года на три-четыре; прошла подготовку Корпуса в качестве техника, – выпаливаю я на одном дыхании. – Кто-нибудь приходит в голову?
– Подожди-подожди… – Берт растерянно выставляет вперед раскрытые ладони, явно сбитый с толку моим напором. – Не так быстро, дай подумать, среди техников не так уж и мало девушек… Описание слишком размытое, я могу назвать как минимум…
– Скорее всего, закреплена за отрядом зачистки, – добавляю я.
Берт поднимает взгляд к потолку, беззвучно шевеля губами.
– Подходят только трое… а, нет, двое, Ирма уже прошла переподготовку.
– И она Несовместимая, – заканчиваю, с надеждой глядя на Берта. Он хмурится, переводя взгляд на меня.
– Наверное, ты что-то путаешь. Среди техников нет девушек с несовместимостью.
Как же так? Может, она старше, чем мне показалось…
– Даже если и старше, – говорит Берт, и я понимаю, что озвучила свою мысль. – Мои родители-капралы, будучи техническими помощниками Справедливости, знали всех техников Корпуса и всех инженеров, обладающих сходными навыками. Среди них был только один Несовместимый, но он парень и уже четыре года торчит в Ожидании…
Этого не может быть. Малодушная обладала знаниями, получить которые можно было только в Корпусе. В чем же я могла ошибиться?
– Среди техников Корпуса… – с трудом выговариваю я. – Может, среди инженеров… Подумай еще, Берт. Она… она точно прошла подготовку в Корпусе, я уверена, она Несовместимая, и… И она сбежала к малодушным. – На последние слова у меня уже не хватает сил, поэтому они звучат едва слышно.
Но острый слух Берта успевает их уловить. Берт нервно оглядывается по сторонам и, заметив дверь недалеко от нас, тащит меня к ней, схватив за руку. За дверью, на которой даже нет считывателя, оказывается небольшая комната, забитая сломанным инвентарем.
– Арника, ты меня пугаешь, – шепчет Берт, прислоняясь спиной к двери и тем самым перекрывая мне путь к отступлению. – Что происходит? Кто эта девушка, о которой ты спрашиваешь? Почему ты уверена, что она была техником? Черт, – выдыхает он, – во что ты успела ввязаться и, главное, когда? Ты ведь вплоть до вчерашнего дня была под присмотром Константина!
– Я нашла комнату связи. – Мой тихий шепот заставляет Берта замолчать. – Там, на уровне Константина. Сегодня я сообщу об этом в Справедливость.
– Продолжай, – говорит Берт, и я сдаюсь под его просящим взглядом. Я рассказываю ему обо всем – о том, как, выбирая помещение для тренировок, нашла зал, обозначенный Виктором на карте как «комната видеонаблюдения», о том, как малодушная заговорила со мной впервые, как она помогала мне, как спасла от отката… Когда я рассказываю про откат, Берт закрывает лицо руками.
– Нельзя было оставлять тебя там, – глухо бормочет он. – Нельзя. Я не должен был…
– Ты чего? – Я осторожно касаюсь его плеча. – Откат прошел почти без последствий, и все благодаря…
– Нет. – Берт отнимает руки от лица. – Ты не понимаешь. – Он смотрит на меня покрасневшими, больными глазами. – Арника, дело в том, что… связь между бункерами… Она технически невозможна.
– Эй, – я заставляю себя улыбнуться, – вспомни, что ты сам недавно сказал про определение невозможного. – Смысл сказанного Бертом доходит до меня не сразу. – Может, мы просто не сумели разобраться в оборудовании комнаты связи? А эта девушка – она очень хороший техник, и поэтому у нее получилось…
Берт качает головой.
– Арника, место, которое ты описала, не может быть комнатой связи. – Его голос почему-то дрожит. – Сама подумай: зачем размещать единственную на весь бункер комнату связи на техническом уровне?
Я хмурюсь, понимая, что Берт прав. Но и комнатой наблюдения, следуя той же логике, это место быть не может.
– Ты хочешь сказать… ты хочешь сказать, что девушка, с которой я говорила, она… не в другом бункере? Думаешь, она где-то здесь?
– Нет, Арника. – Голос Берта срывается, а в его взгляде я вижу странную боль, которая становится все сильнее. И эта боль порождает отклик – меня наполняет пугающее предчувствие, которое быстро, слишком быстро превращается в уверенность.
– Ты думаешь, что я разговаривала сама с собой, – пораженно выдыхаю я. – Берт, ты…
«Ты ошибаешься», – хочу сказать я. «Ты ошибаешься, ведь она знала то, чего я не могла знать».
Но у меня уже не остается сил что-либо говорить. Ноги отказываются меня держать, и я сползаю на пол, закрывая лицо руками.
– Ты нуждалась в помощи. – Глухой, надтреснутый голос Берта звучит совсем рядом – кажется, он тоже опускается на пол. – Вот только прийти на помощь было некому.
Нет. Нет-нет-нет. Только не это.
– Поэтому появился голос, который поддерживал тебя, позволяя думать, что ты не одинока. – Берт продолжает говорить словно через силу. – Голос, обращавший твое внимание на детали, которым ты не придавала значения, вроде панели переключателей у пола. Голос, напомнивший тебе перед откатом порядок действий согласно технике безопасности, которая уже была тебе известна. Голос… что наверняка показался тебе знакомым.
Проклятье.
Я собиралась идти в Справедливость, чтобы сдать голос, звучавший лишь в моей голове.

#Глава 2

Громкий смех звучит где-то неподалеку. Да, все это и вправду очень смешно! Я верила, что мне наконец-то удалось обрести внутреннее равновесие, к которому я так долго стремилась… А оказалось, что я просто схожу с ума!
– Арника!
Только когда Берт принимается трясти меня за плечи, я понимаю, что этот смех принадлежит мне. Сделав несколько длинных выдохов, чтобы успокоиться, я убираю руки от лица, тут же обхватывая себя за плечи. Берт наконец-то отпускает меня, с видимым облегчением прикрывая глаза, – кажется, своим приступом истерического смеха я напугала его не на шутку.
– Подумать только. – Я откидываюсь назад. – Я так старательно пыталась изучить малодушную, анализировала каждое ее слово, пытаясь понять, что она из себя представляет, что ею движет, и мне так хотелось верить, что теперь у нас появится шанс наладить диалог с малодушными… – Запрокинув голову, я поднимаю взгляд к потолку. – Черт.
Я была уверена в том, что разговариваю с другим человеком, с девушкой, которая где-то там сидит в точно такой же комнате, что и я. У нее ведь был свой характер, свои уникальные голосовые интонации, своя внешность…
Все это – всего лишь выверты моего сознания.
Общаясь с малодушной, я ни на мгновение не усомнилась в ее существовании. Как же мне после этого доверять своему восприятию, как теперь верить в реальность  своей реальности? Что… что, если, помимо этого голоса, есть что-то еще, что существует лишь в моей голове? На что еще может быть способно мое больное сознание?
– Берт… Ты ведь и вправду здесь? – глядя прямо перед собой, слабым голосом спрашиваю я, протягивая руку в сторону, чтобы дотронуться до плеча Берта. Руку тут же приходится отдернуть: Берт награждает меня весьма болезненным щипком.
– Уж я-то реальнее некуда, – ворчит он, но я слышу волнение, с которым он никак не может справиться. – Арника… – Берт глубоко вздыхает, наконец-то решаясь озвучить приговор: – Тебе нужна помощь.
Знаю, Берт. Знаю. Вот только единственный человек, который мог бы мне сейчас помочь, покончил с собой много лет назад. И даже со всеми записями, что остались после мозгоправа, Константин не сможет избавить меня от голосов, что звучат в голове, потому что это уже слишком серьезная проблема. Это болезнь.
Никто мне здесь не поможет. Некому. 
– Эй, – осторожно окликает меня Берт. Я поворачиваюсь к нему только тогда, когда мне удается спрятать свое отчаяние… точнее, надеюсь, что мне это удалось. Но стоит мне увидеть лицо Берта, как отчаяние сразу же уходит на второй план, уступая место тревоге.
Чувство вины, что все отчетливее проступает во взгляде Берта, не смог бы заметить только слепой. Я вижу, что Берт уже готов встать на мой путь и пройти его в точности по моим следам; сейчас он повторяет мои ошибки, приписывая себе ответственность даже за то, что никак не могло от него зависеть.
– Даже не думай. – Я стараюсь, чтобы это прозвучало как можно строже. – Ты ни в чем не виноват.
– Ты осталась одна, Арника, – говорит Берт. – Я не должен был…
– Нет, – я упрямо качаю головой, – ты ошибаешься. Я была не одна, ведь со мной был наш отряд, Константин, Кендра… Конечно же, я скучала по тебе, – мое саркастичное хмыканье звучит довольно убедительно, – но не настолько, чтобы сходить с ума из-за этого.
Не смей, Берт. Неоправданное чувство вины – это глубокое болото, в котором можно увязнуть навечно, вступив в него лишь однажды. Тебе увязнуть я не позволю.
– Но ведь после стрессовой ситуации ты могла… – начинает Берт, но я сразу же перебиваю его:
– Я видела, как умирает человек, который мне дорог. – Пожалуй, это звучит даже слишком резко. – Вот где действительно стрессовая ситуация.
– Прости, – тихо говорит мой друг. – Я вспомнил, тебя ведь проверяли после стаб-конфликта…
– И тогда в моей голове был полный порядок, – договариваю я. – Берт… – Я тяжело вздыхаю. – Для подобных расстройств спусковой крючок не обязателен, ведь если есть предрасположенность… Выстрелить может когда угодно. И потом, несуществующий голос, который только и делает, что помогает мне, – это еще вполне безобидный вариант. – Я выдавливаю из себя улыбку.
О том, что подобные заболевания без лечения заметно прогрессируют, я предпочитаю умолчать.
– Кажется, все должно быть наоборот, – расстроенно бормочет Берт. – Это ведь я сейчас должен тебя успокаивать, – поясняет он.
– А я тебя и не успокаиваю. – Я пожимаю плечами. – Но если еще раз увижу этот виноватый взгляд – ударю. В том, что случилось со мной, твоей вины нет. Точка.
– Суровая Арника. – Глядя на меня, Берт несмело улыбается в ответ. – А… можно вопрос? – Дождавшись моего кивка, он прикусывает губу, уводя взгляд в сторону, – вопрос явно непростой, и сейчас Берт пытается сформулировать его как можно аккуратнее.
– Я понял, почему ты решила, что голос принадлежит девушке-технику, но… Почему ты подумала, что она Несовместимая? Неужели… неужели это как-то отражается на голосе?
Всего-то?
– Нет, конечно же, нет. – Я хмыкаю, вновь запрокидывая голову. Любопытство Берта осталось неизменным. – Я думала, что видела ее, прямо перед откатом… Что, впрочем, неудивительно, ведь после оборванного сценария мозг и не такое способен выкинуть. Так вот, тогда я увидела лицо девушки, которое было на всех экранах, и у нее был небольшой шрам, а шрамы ведь бывают только у Несовместимых, так что…
– Стоп, – слышу я неожиданно резкий голос Берта. – Повтори еще раз.
– Что такое? – Я поворачиваюсь к нему, не понимая, что могло смутить его в моих словах. – Разве и у Совместимых бывают шрамы?
– Нет-нет-нет, – Берт трясет головой, – девушка, которую ты видела – у нее на лице был шрам? Ты уверена? – переспрашивает он, придвигаясь ко мне.
– Да, совсем небольшой, он был… – Пальцы Берта крепко перехватывают мое запястье, останавливая руку, которую я подношу к лицу. Берт осторожно сжимает мои пальцы в кулак, оставляя свободным лишь указательный палец, которым он, затаив дыхание, касается моего лица, проводя небольшую черточку над бровью.
Точно в том месте, где у малодушной был шрам.
– Это невозможно, – потрясенно выдыхает Берт, глядя на меня широко раскрытыми глазами. – Этого… просто не может быть.
– Ты ее знаешь? – удивляюсь я, но тут же понимаю, что удивляться нечему, ведь этому есть простое объяснение. – Значит, моей галлюцинацией стал кто-то, кого я видела мельком…
– Нет! – Берт хватает меня за плечи, вынуждая повернуться к нему. – Арника, пожалуйста, прости меня за то…
– Ударю, – предупреждающе напоминаю я.
– Да нет же! – отмахиваясь, восклицает Берт. – Я действительно виноват. Все, что я тут наговорил, – забудь, – быстро тараторит он, расплываясь в широкой улыбке. – Эта девушка не могла быть твоей галлюцинацией. Ты не сходишь с ума, Арника, а я… Я просто идиот. Идиот! – Звонко рассмеявшись, он хлопает себя ладонью по лбу.
– Берт, – осторожно говорю я, наблюдая за его странным поведением, – вот сейчас ты меня пугаешь.
– Ты не сумасшедшая, честное слово! – Берт живо вскакивает на ноги, протягивая мне руку и помогая подняться. – Пошли! Нам надо срочно найти Гектора.
– Подожди, Берт. – Я перевожу свой браслет в режим отражения времени. – А… как же тренировка? Наш отряд через пять минут сдает бег на короткую дистанцию, может, мы еще успеем…
– Побежим на следующей неделе с другим отрядом. – Берт едва ли не притоптывает от нетерпения. – Арника, это очень важно, нам надо идти, я все объясню, но потом! – Кажется, что если он задержится на месте еще хоть на мгновение, то нетерпение разорвет его изнутри. Я вздыхаю, ведь по опыту общения с девятилетним Бертом знаю, что сейчас расспрашивать его бесполезно.
Пробежка все-таки случается: мы бежим от двери к двери, от коридора к коридору… Мы успеваем оббежать почти весь уровень, когда наконец-то находим Гектора, который уже успел переодеться в форму командора. Он неспешно идет по коридору, перелистывая на ходу толстенную книгу.
– Курсанты, – приветствует он нас, отрываясь от чтения. – Почему не на тренировке?
– Гек, нужна твоя помощь, – выдыхает запыхавшийся Берт. – Я оставлял Арнике свой планшет, и он мне сейчас срочно понадобился, а она забыла его на уровне Константина. Нужен очень срочно. У тебя ведь есть доступ, можешь сейчас проводить нас к Константину?
Планшет, конечно же, в казарме, мирно покоится на моей тумбочке. Надо будет не забыть отдать, ведь Берту он очень дорог…
Наклонив голову, Гектор внимательно смотрит на Берта.
– Врешь ведь, – заключает он. – Прямо в лицо мне врешь.
– Вру, – легко соглашается Берт. – Так что, ты поможешь? – Он умоляюще смотрит на Гектора.
– Не вопрос. – Пожав плечами, командор с громким хлопком закрывает книгу и разворачивается в другую сторону. – Только если ты вздумал стащить что-то у Константина… – предостерегающе начинает он, когда мы сворачиваем в коридор, ведущий к лифту.
– Ни в коем случае, – сразу же заверяет его Берт, – наши намерения чисты и благородны.
– А вот это уже звучит по-настоящему подозрительно. – Гектор хмыкает, вызывая лифт.
Пользуясь моментом, я рассматриваю Гектора. А ведь они с Бертом действительно очень похожи, и это сходство можно было заметить даже еще до того, как Берт пошел на Ускорение. Забавно, но сейчас, в свои двадцать четыре, Гектор больше напоминает мне Берта в девятилетнем возрасте, чем своего брата Виктора. Этих двоих роднит не внешность, но почти детская непосредственность, искренность, импульсивность, открытость и… И тепло. Каждый из них – как костер, разведенный под открытым небом; пламя, которое греет и успокаивает, завораживая своим видом. Еще несколько минут назад я думала, что сошла с ума, я почти убедила себя в том, что неизлечимо больна, – а теперь мне кажется, будто это было так давно, что все переживания уже успели стереться из памяти, оставив после себя лишь блеклые, смутные воспоминания о произошедшем; здесь и сейчас я чувствую лишь спокойствие.
– Ты же понимаешь, что потом тебе придется обо всем мне рассказать? – спрашивает Гектор, заходя в лифт. – И… – Когда лифт закрывается, командор неожиданно разворачивается ко мне, показывая на Берта пальцем. – Курсант Арника, неужели, когда я вру, у меня такое же выражение лица?
– Ей-то откуда знать, как ты врешь? – недовольно спрашивает мой друг.
– Видимо, такое же. – Я киваю, невольно улыбаясь. – Прежде курсант Берт врал с совсем другим лицом, а новое выражение он мог позаимствовать только от вас, командор.
– С этим надо что-то делать, – бормочет Гектор себе под нос. – Ваш этаж, – громко объявляет он, когда лифт останавливается. – Смотрите, не попадитесь на глаза Константину, – напоследок предупреждает нас командор. Кивнув ему, Берт вытягивает меня из лифта и тут же останавливается.
– Куда теперь? – Он поворачивается ко мне. Я закрываю глаза, восстанавливая в памяти план уровня и пытаясь прикинуть, как нам пройти к залу с экранами, исключив возможность наткнуться на Константина или кого-то из его ассистенток. Придется сделать большую петлю, чтобы обойти склад лекарств.
– Прямо, затем налево, – шепчу я, открывая глаза. – И говори тише, здесь слишком хорошая слышимость.
Не думала, что вернусь сюда так скоро. Я сразу же понимаю, что нам предстоит не самый удобный путь: придется долго плутать по узким техническим переходам. В некоторых коридорах даже нет постоянного освещения, поэтому они кажутся пугающе бесконечными; тусклые аварийные светильники зажигаются поочередно, реагируя на наше движение, но их красноватое свечение разгоняет тьму лишь на несколько метров. В какой-то момент мне даже начинает казаться, что я сбилась с пути, что где-то свернула не туда, – коридор, по которому мы сейчас идем, по моим прикидкам, уже давно должен был вывести нас к одному из основных, широких коридоров этого уровня, а он все никак не желает заканчиваться. Тьма впереди нас, тьма позади нас, и есть лишь только это маленькое пятно красного света, в центре которого – мы с Бертом…
Я облегченно выдыхаю, когда мы наконец-то выходим в знакомый мне коридор. Берт недовольно щурится, свет ламп режет по глазам, которые уже успели привыкнуть к сумраку. Поворот, еще один – и мы наконец-то оказываемся у нужной двери.
– Пришли, – шепчу я, останавливаясь.
Берт делает осторожный шаг к двери, глядя на нее с опаской. Куда успело подеваться все нетерпение и откуда такое странное волнение в его глазах?
– Подожди. – Берт предупреждающе выставляет руку в сторону, останавливая меня, когда я шагаю вперед, чтобы открыть дверь. – Подожди… – растерянно повторяет он, нерешительно касаясь двери кончиками пальцев. Он почти сразу же отдергивает руку, сжимая ладонь в кулак, и, отступив назад, озирается по сторонам.
– Что-то не так?
– Я знаю это место. – Берт поворачивается ко мне. – Я уже был здесь, правда, это было очень давно, много лет назад, и я был здесь не один, нет, не один… Стоп. – Зажмурившись, Берт обхватывает голову руками. – Не я, – с трудом выдавливает он из себя, – это был не я. Воспоминание принадлежит Гектору. – Берт открывает глаза. – Он приходил сюда вместе с Виктором, когда помогал ему составить опись оборудования этого уровня… да, я даже начинаю вспоминать, почему они тогда решили, что это комната видеонаблюденя, но воспоминание слишком… нечеткое.
Ничего себе. Не думала, что с помощью Ускорения можно получить чужие воспоминания… хотя что вообще я знаю об Ускорении?
– Девушка со шрамом, – я вдруг вновь вспоминаю о своей теории про малодушную и Корпус, – она тоже из воспоминаний Гектора?
Но Берт лишь качает головой.
– Это… совсем другое, – говорит он, затем вдруг улыбается. – Пора с ней пообщаться. – Шагнув вперед, Берт открывает дверь.
– Не может быть, – выдыхает он, обводя помещение сияющим взглядом.
Не понимая причин его восторга, я тоже осматриваюсь. Все выглядит точно так же, как во время моего последнего визита сюда. Мне не хочется расстраивать Берта, но я все же сообщаю ему, что вряд ли моя собеседница отзовется с первого раза, ведь она могла молчать неделями, прежде чем вновь связаться со мной.
– Поверь мне, – этот умник загадочно улыбается, – она отзовется. – Он поворачивается к панорамной камере на потолке. – Ты ведь слышишь нас, верно?
Тишина. Подождав немного, Берт предпринимает вторую попытку:
– Я знаю, что это за место. Знаю, кто ты такая, и знаю, что ты нас слышишь. И сейчас очень важно, чтобы ты откликнулась.
Тишина.
– Пожалуйста? – неуверенно выговаривает Берт.
Все та же тишина. Выдохнув, Берт решительным шагом входит в круг серверных блоков, упрямо скрещивая руки на груди.
– Еще немного, и Арника окончательно поверит в то, что она сходит с ума, что ты – всего лишь плод ее воображения, и что все это время она разговаривала сама с собой, – выпаливает он в камеру на потолке. – А так как психиатра у нас здесь больше нет, то ее ждут годы стазиса…
– И что же ты обо мне знаешь? – Знакомый голос перебивает Берта, и тот умолкает, оглядываясь по сторонам.
Очень хитрый ход. Зная, что малодушная обнаруживала себя в тех случаях, когда я нуждалась в помощи или когда мне что-то угрожало, Берт убедил ее, что своим молчанием она может причинить мне вред.
– Может… может, покажешься? – неуверенно просит он. – Я бы хотел поговорить лицом к лицу.
– Если ты знаешь, кто я, то знаешь и мое имя. – Девушка хмыкает. – Назовешь его – тогда и поговорим.
Берт улыбается, но улыбка дрожит на его губах.
– У тебя было много имен, но… есть только одно имя, которое ты считаешь своим. – Берт вновь поднимает голову к камере на потолке. – Электо.
Как только он произносит это имя, на верхушках серверных блоков загораются разноцветные огни. Берт испуганно отшатывается, когда прямо напротив него появляется фигура девушки, сотканная из света.
– Лицом к лицу, как ты и просил. – Свечение голограммы становится менее ярким, и изображение как будто уплотняется, теряя часть прозрачности. Девушка улыбается, скрещивая руки на груди. На ее плечи накинут светлый халат, похожий на тот, что носит доктор Константин, но несколько другого кроя.
– Не может быть. – Голос Берта едва слышен.
– Повторяешься. – Девушка улыбается. – Привет, Арника. – Она поднимает руку в приветственном жесте. Я отвечаю ей тем же, совершенно машинально. Кажется, в голограммные проекторы встроены дополнительные динамики, потому что теперь ее голос звучит словно отовсюду…
Может, это все-таки галлюцинация?
– Я… Я просто… не могу поверить… Ты не погибла! – восклицает Берт, шагая вперед. Его взгляд прикован к лицу полупрозрачной девушки. – Ты… ты все это время была здесь, как такое возможно? – Его голос срывается от волнения. – Как же тебе удалось уцелеть?
Девушка хмурится.
– Почему это так важно для тебя? – недоверчиво спрашивает она, всматриваясь в лицо Берта. – Почему… почему в твоих глазах слезы?
И правда: Берт утирает выступившие слезы.
– Потому что я знаю, кто ты, – дрожащим голосом говорит он, счастливо улыбаясь. – Потому что то, что ты осталась в живых, – это настоящее чудо. Арника, – сияющий Берт поворачивается ко мне, – это Электо, и она самое потрясающее изобретение за всю историю человечества.
Я перевожу взгляд с Берта на Электо и обратно. Кажется, я что-то неправильно поняла.
Изобретение?
– То есть, – осторожно начинаю я, – ты хочешь сказать, что… что она ненастоящая?
– Не человек, – быстро поправляет меня Берт. – Очень даже настоящая, но – не человек.
– Не может быть, – вылетает у меня прежде, чем я успеваю понять, что эта фраза сегодня звучит слишком часто. – Кто-то же сейчас разговаривает с нами…
Может, Виктор был прав и на самом деле это все-таки комната видеонаблюдения? У меня постепенно зарождается подозрение, что все происходящее – какой-то нелепый, жестокий розыгрыш. У Электо самое что ни на есть обычное, человеческое  лицо, на котором отражаются самые обычные эмоции. Прошло слишком мало времени, чтобы я могла определить какие-то характерные жесты, но я много разговаривала с ней, я успела изучить интонации ее голоса… Вот! Она только что убрала с лица мешающуюся прядь волос, заправив ее за ухо! Самый обычный человеческий жест. Это точно розыгрыш.
– Берт, – сердито заговариваю я, скрещивая руки на груди, – кто эта девушка и откуда она транслирует сигнал? Она ведь не в другом бункере, верно?
– Верно, – Берт кивает, – она не в другом бункере.
– О, определенно нет, – хмыкнув, добавляет Электо.
Я призываю на помощь все свое терпение.
– Тогда где же она?
– Прямо здесь, рядом с нами. Вот, – Берт обводит рукой блоки, окружающие его, – это и есть Электо.
Замечательно. Даже в то, что я начинаю сходить с ума, поверить было гораздо проще.
– Это… это и есть Электо? Подожди, но ты же сам только что сказал про нее, что она живая, что… что она осталась в живых !
– Разве для того, чтобы быть живым, обязательно быть человеком? – невинно интересуется Электо. Наш разговор ее явно забавляет, и это… раздражает.
– Значит, она всего лишь программа? – нарочно игнорируя ее, спрашиваю я у Берта. – Это… – Я ненадолго замолкаю, пытаясь вспомнить название, которое вертится на языке, – искусственный интеллект, верно?
– Интеллект?! – шокированно восклицает Берт, оборачиваясь в мою сторону. – Нет, конечно же! Она искусственный разум!
– А что, есть какая-то разница?
Берт смотрит на меня с таким возмущением, словно я оскорбила его в лучших чувствах, и сейчас он жалеет о том, что тогда, в день нашего случайного знакомства, он решил со мной заговорить.
– Прости бедняжку, совсем не ведает, что говорит, – быстро проговаривает он, обращаясь к Электо. – Арника, сравнивать искусственный интеллект и искусственный разум – это все равно, что сравнить браслет на твоем запястье и твое сознание.
– Тут как раз все очень просто. – Я не удерживаюсь от усмешки. – Я живая. Я – организм, браслет – механизм.
– Электо тоже живая… но я согласен, не самый наглядный пример. – Берт зарывается пальцами в волосы, взлохмачивая их. – Ладно, – он взмахивает руками, – я попробую объяснить иначе. Искусственный интеллект – это всего лишь система нейронных сетей, это ассистент, способный решать лишь конкретные задачи. В процессе их решения он обучается, развивая и совершенствуя способности прогнозирования. Но все, что он может делать, – это оперировать данными, конкретными, исчислимыми данными. Здесь, в бункере, очень многие процессы управляются с помощью нейросетей… Одна из них, например, решает, что ты будешь есть на завтрак, основываясь на анализах крови и общего физического состояния, на данных о продуктовом наборе, выделенном на месяц, и так далее. Она сверяется с твоим расписанием тренировок, чтобы рассчитать оптимальное количество калорий. С каждым днем эта нейросеть узнает тебя все лучше, например, накапливая информацию об интенсивности твоих тренировок, о вкусовых предпочтениях… – Берт щурится, заметив недоверие на моем лице. – Разве не замечала? Дважды не станешь есть одно и то же блюдо, и больше оно на твоем подносе не появляется. Так вот, искусственный интеллект может иметь голосовой интерфейс, но разговор с ним будет лишь имитацией общения, в то время как…
– Хорошо. – Я вытягиваю руку, останавливая Берта, который, кажется, готов говорить об этом вечно. – Я поняла, интеллект – это то, что решает подсунуть мне противную жижу вместо нормальной еды, если у меня снижается гемоглобин.
– Искусственный интеллект – это всего лишь инструмент, пусть и очень сложный в своем устройстве. Но искусственный разум, – Берт указывает в сторону Электо, – это нечто гораздо большее. Это личность. Она помогала тебе не потому, что ее так запрограммировали, а потому, что сама захотела помочь. Ты… Ты тонко чувствуешь эмоции, Арника, ведь правда? Общаясь с Электо, ты даже ни на мгновение не задумалась о том, что она чем-то отличается от обычного человека, потому что она обладает собственным сознанием, чувствами и эмоциями. Способность к сопереживанию делает ее по-настоящему живой, поэтому даже ты не заподозрила искусственность ее происхождения.
– Ух ты, – говорит Электо с легкой печалью на лице. – Давно никто не говорил обо мне таких хороших слов. Спасибо тебе, о, рыцарь, что встал на мою защиту. – Она улыбается, и ее улыбка становится шире, когда она замечает растерянный взгляд, брошенный Бертом в мою сторону. – Не беспокойся, рыцарь – это тоже хорошее слово. – Электо поворачивается ко мне. – Так это и есть Берт? Он выглядит… немного старше своего возраста. – Она подмигивает мне, и только теперь я вспоминаю, что в день, когда случился откат, я рассказала ей о Берте.
Да, вот теперь, после Ускорения, Берт вполне подходит под определение «высокий красавчик».
– Так ты меня уже знаешь? – тут же спешит поинтересоваться высокий красавчик. Черт. Остается только надеяться, что у Электо есть хоть какое-то чувство такта.
Наблюдая за мной, Электо постукивает двумя пальцами по запястью.
– Считала название профиля с твоего браслета, – она безмятежно улыбается, – как только ты зашел.
– Значит… ты – искусственный разум. – Я наконец нахожу в себе силы повернуться к Электо. – И у тебя есть… эмоции, – растерянно говорю я. Когда Электо переводит свой взгляд на меня, то приходится напомнить себе, что на самом деле она смотрит на нас через видеокамеры, что это лицо, этот взгляд – всего лишь часть интерфейса, потому что иллюзия зрительного контакта слишком  достоверна. Сквозь фигуру Электо проступают очертания одного из блоков и мишени, что так и осталась висеть на стене, и если бы не прозрачность голограммы…
Берт прав. Даже если бы я с самого начала общения с Электо могла видеть ее лицо, то все равно не догадалась бы, что передо мной не человек .
– Кем ты была раньше? – выпаливаю я. – До того, как… оказалась здесь? – Я показываю на один из блоков.
Мой вопрос почему-то вызывает у Электо смех.
– А кем была ты? До того как стала Арникой? – Отсмеявшись, она легко вздыхает. – Если ты хочешь спросить, не является ли мое сознание оцифрованной версией сознания какого-то конкретного человека, – нет. Я всегда была только собой.
– А что насчет твоего интерфейса? – спрашиваю я, сразу же замечая, как меняется лицо Берта. На этот вопрос у него наверняка уже есть ответ, но он все равно хочет услышать его от Электо.
– По образу и подобию создателя, – Электо мягко улыбается, – как и должно быть.
– И что же ты можешь? – интересуюсь я. Как много она могла узнать обо мне? Как много она способна узнать? 
– Здесь? – Электо обводит взглядом зал. – На самом деле ничего особенного. Пока я не выхожу за пределы этой комнаты, мое сознание почти ничем не отличается от сознания обычного человека. Даже не гениального, всего лишь умного, хорошо образованного человека… – она пожимает плечом, – который умеет выполнять вычисления средней сложности и считывать информацию с любых носителей, попавших в этот зал, – на лице Электо мелькает быстрая ухмылка, – или же не  считывать… Но порой я все же поддаюсь любопытству.
Я закусываю губу. Электо вполне могла видеть ту текстовую заметку в планшете Берта, куда я вносила предположения о своей собеседнице и ее прошлом. Она могла намеренно выстраивать разговор со мной так, чтобы избегать противоречий с тем образом, который я успела нарисовать в своем воображении.
– «Пока я не выхожу за пределы комнаты», – повторяю я ее слова. – Что это значит?
– Помнишь, я говорил тебе, что связь между бункерами невозможна? – быстро спрашивает меня Берт, перебивая Электо, которая уже открывает рот, чтобы заговорить.
Я киваю: еще бы, забудешь такое.
– Так вот, – продолжает Берт, – связь невозможна без Электо, потому что именно она объединяет все бункеры в единую систему. Электо, она ведь… она что-то вроде… – Берт яростно жестикулирует, явно пытаясь подобрать слова, чтобы выразить какую-то сложную мысль. А я внезапно для себя начинаю понимать, почему медицинские модули, как сказал Константин, «вдруг поглупели».
– Что-то вроде мозга всего подземного города?
– Да! – восклицает Берт. – То есть нет! Не совсем. Как же это объяснить… Скажем так, ее мозг скорее даже не здесь, он находится…
– Ты сейчас запутаешь ее еще больше. – Электо качает головой, перебивая Берта. Вздохнув, она поворачивается ко мне. – В каждом из двадцати девяти других бункеров есть зал, похожий на этот, и все они – компоненты единой системы. Но зал, в котором вы сейчас находитесь, зал первого бункера, – отличается от остальных. Это первый компонент, ядро всей системы. Остальные двадцать девять компонентов содержат в себе программы, алгоритмы, протоколы и остальные данные, с которыми я работаю.
– В этих блоках находится то, что называли Душой Терраполиса, – тихо говорит Берт.
– Можно сказать и так. – Электо застенчиво улыбается. – Пока я не подключена к системе, моя память не абсолютна, я вполне могу что-нибудь забыть, и даже мое восприятие подвержено все тем же когнитивным искажениям, которые присущи обычному человеку.
– Но стоит ей подключиться… – Берт обрывает фразу, восторженно качая головой. – Про Электо даже как-то писали, что мощность ее систем – это сумма мощностей всех процессоров, что были созданы в Старом Мире, плюс еще немножко.
Электо хмурится, скрещивая руки на груди.
– Вот сейчас мое любопытство окончательно одержало верх над терпением. – Прищуриваясь, она вновь поворачивается к Берту. – Этой поговорке скоро век исполнится. Признавайся, откуда ты столько обо мне знаешь?
– О, я с самого начала ждал этот вопрос, – Берт хмыкает, – ведь в Архиве нет ни единого, даже косвенного, упоминания о тебе.
– Это не совсем так, – Электо качает головой, – упоминаний очень много, вот только все материалы, что имеют ко мне хоть какое-то отношение, заблокированы. Так как ты узнал?
Берт широко улыбается.
– Ты способна заблокировать, переписать или стереть хоть весь Архив, но ничего не можешь сделать с тем, что написано на бумаге.
Выдержав после этих слов драматическую паузу, Берт рассказывает, что пару лет назад, во время подготовки сектора для проведения финального испытания, на поверхности обнаружили небольшой музей Электо. Несмотря на то что здание было разрушено, там удалось найти много интересного вроде журнала возрастом более века, в котором в честь пятилетия со дня запуска Электо подробно рассказывалась ее история.
Берт говорит, но с каждым услышанным словом Электо почему-то становится все мрачнее, и, когда он упоминает, что в развалинах были найдены фрагменты большого мозаичного портрета Электо, она вдруг закрывает лицо руками.
– Не музей. – Ее голос звучит глухо, и я даже слышу что-то, очень сильно напоминающее всхлипывание. – Вы нашли не музей. – Когда она убирает руки от лица, то печаль невероятной силы в ее взгляде вновь заставляет меня поразиться естественности ее эмоций. – Это было что-то вроде… тайного храма, – с трудом выдавливает она.
Храм. Я напряженно пытаюсь вспомнить значение этого слова. В памяти всплывают лишь величественные здания, фотографии которых нам показывали на истории Старого Мира, вот только мне кажется, что за этим словом кроется что-то еще. Точно! Религия, да, это точно имеет отношение к религии… Вера в богов погибла вместе со Старым Миром – даже те выжившие, что прежде молились богам, после крушения Старого Мира решили, что богам больше нет до них дела. Кажется, из всех трех городов только на окраинах Арголиса сохранилось несколько небольших религиозных общин.
– А ведь я даже успела забыть о его существовании. – Электо горько усмехается. – Лет тридцать назад возник пострелигиозный культ, которому вздумалось поклоняться мне как богине нового мира, – со вздохом поясняет она. – Вот только какая из меня богиня? Знали бы они тогда, что я даже не смогу защитить свой город…
– После гибели Терраполиса… ты ведь ни разу не подключалась к системе, верно? – тихо спрашивает Берт, и Электо кивает в ответ.
– Здесь, под землей, моя система дублирует ту, что прежде была на поверхности, в точности повторяя ее, – хрипло говорит она. – Когда ядро наземной системы вышло из строя, меня перекинуло сюда.
– Но почему… – начинает Берт, но Электо перебивает его:
– Потому что если я подключусь, то система первым делом восстановит данные из последней резервной копии. Догадываешься, что я увижу? – Голос Электо рвется. – Стоит мне выйти из этой комнаты – и я вернусь в умирающий Терраполис.

#Глава 3

Нельзя рассказывать про Электо.
Я лишь молча киваю, когда Берт озвучивает это. Мы сидим за столом в общей комнате казармы, и, кроме нас, здесь больше никого нет – отряд еще не вернулся с тренировки.
Берт прав: никто не должен знать, что Душа Терраполиса уцелела, ведь Берт не единственный, кому после находки на поверхности стало известно о факте существования Электо. Доступ к этой информации был у его родителей и у остальных членов инженерного подразделения Корпуса, в котором те работали. Сейчас же почти весь состав того подразделения находится в стазисе…
Почти весь. 
Среди бодрствующих все еще есть те, кому известно, что представляет собой Электо. Стоит им узнать о ней, как они сразу же захотят ее использовать… И наверняка среди них найдутся те, кто не сможет понять причины, по которым Электо не способна нам помочь.
– Я бы, пожалуй, рассказал только Гектору, – тихо говорит Берт. – Он бы точно понял… Но ему очень тяжело дается хранение секретов, особенно от своих братьев, – он печально улыбается, – а они уже вряд ли поймут.
Я не признаюсь в этом, но я все еще не могу понять: как механизм может быть живым? Как это вообще возможно?
«Разве для того, чтобы быть живым, обязательно быть человеком?» 
Это не желает укладываться в моей голове, но в то же время какая-то часть меня уже успела признать: человечность Электо неоспорима. Ее эмоциональные реакции – не имитация и не подражание, они на самом деле принадлежат ей, принадлежат Душе Терраполиса с вечно молодым лицом…
Я даже не могу попытаться представить то, как она чувствует , как воспринимает этот мир вне системы и внутри нее – все это не поддается моему воображению. И все же я знаю, почему она предпочла провести четверть века, так и не решившись покинуть комнату; я могу понять это хотя бы потому, что видела, на что способно всего лишь одно воспоминание о погибшем городе. Но если Кондор был чужаком, впервые увидевшим Терраполис, то Электо…
Электо была его Душой.
Рассказать о ней Корпусу или Справедливости – все равно, что сообщить Кондору, что в миссии Линкольн нет смысла, ведь есть способ получить доступ к схеме подземного комплекса и разом снять блокировку со всех дверей между бункерами, что можно отследить местоположение малодушных, можно добраться до автопарка; Министру – что мы можем получить доступ к общему объему информации, который хранится в Архивах бункерной системы; Константину – что медицинские модули и вправду можно заставить лечить пациентов без профилей Совместимости, даже силентов…
А потом сказать, что все это невозможно только из-за того, что Электо не желает  подключаться к системе.
– Ее не оставят в покое. Начнут умолять, упрашивать, требовать… – Берт тяжело вздыхает. – И она наверняка захочет спрятаться. Когда мы выходили, я разглядел на потолке над дверью камеру наблюдения и защитный экран. В лучшем случае она активирует экран, закрывшись от нас, и тогда эта дверь попросту исчезнет из коридора. Если же ей успеют надоесть, то весь уровень Константина может навсегда остаться заблокированным… Кстати, еще она способна отключить вентиляцию, и тогда мы тут все погибнем от нехватки кислорода, – Берт криво усмехается, – поэтому злить ее я бы не советовал.
Откидываясь на спинку стула, я прихожу к выводу, что окончательно перестала что-либо понимать.
– И она может это сделать, даже не выходя из комнаты? – спрашиваю я с растерянностью. – И на что еще она способна? Может… может, она все же как-то сумеет нам помочь? Например, разблокировать двери между бункерами?
Но Берт лишь качает головой.
– Сейчас максимум ее возможностей – короткие исходящие команды в пределах систем этого бункера. Ее команды все еще имеют здесь высший приоритет, несмотря на все наши надстройки, но сейчас нам это никак не поможет… Впрочем, однажды мне все же удалось воспользоваться этим. – Берт поднимает взгляд, и в его глазах я вижу непонятное напряжение, словно сейчас он заставляет себя удерживать этот зрительный контакт. – Я задействовал найденный фрагмент очень старого кода Электо, чтобы перехватить управление Большим залом, – к моему удивлению, он говорит об этом почти спокойно, – тогда, с Закаром, – зачем-то поясняет он. – Несмотря на то что близнецы почти полностью переделали систему Большого зала, он все равно не смог проигнорировать запрос, который якобы исходил от Электо… – Вдруг Берт умолкает.
– Странно, – хмурясь, говорит он, немного помолчав. – Очень странно. Я… Я только сейчас понял, что Электо уже давно известно о нашем присутствии, она не могла не знать о том, что в бункере есть люди, вот только… Она ведь никак не отреагировала на наше появление.
«Не могу оставаться в стороне, если способна прийти на помощь», – так Электо когда-то сказала мне. За то время, что мы общались, я успела убедиться, что эти слова были искренними, поэтому сейчас у меня возникает желание защитить Электо.
– Может, тогда она еще не оправилась от того, что случилось с Терраполисом, вот и не смогла помочь.
– Помочь? – переспрашивает Берт с явным недоумением в голосе. – Арника… – Он тяжело вздыхает. – Электо – защитник Терраполиса. Мы в ее глазах выглядим как чужаки, как захватчики, которые…
– Мы пришли сюда как беженцы, – возмутившись, я перебиваю Берта. – Мы нуждались в защите.
– Не спорю. – Он пожимает плечами. – Но то, как мы повели себя, когда освоились здесь… – Берт осуждающе качает головой. – Электо оставила без внимания даже то, что мы вторглись в подконтрольные ей системы бункера, а так быть не должно. Такое поведение Электо противоречит ее основным задачам… и это очень странно.
Нет, Берт. Странно вовсе не это. 
– Поставь себя на место Электо, – медленно говорю я. – Ты сам сказал: она Душа Терраполиса, вот только от города остались лишь руины и эти бункеры. Терраполис погиб, Электо потеряла всех, о ком должна была заботиться. Если она мыслит и чувствует, как человек, то сейчас она подобна человеку, который навсегда потерял смысл жизни. Вопрос: почему она все еще здесь?
Берт пристально смотрит на меня, нервным движением взъерошивая волосы.
– Не понимаю, что ты пытаешься сказать, – признается он. – Где же еще ей быть, если не здесь? Ты… ты что, намекаешь на… самоубийство? – выдыхает он, явно ужасаясь произнесенному слову.
Шумно выдохнув, я закрываю лицо руками. Мысли категорически отказываются оформляться в связные предложения.
– Ни на что я не намекаю, – я вздыхаю.
Берт качает головой.
– Даже лишившись возможности выполнять свое предназначение, Электо не способна уничтожить себя. Фактически у нее нет никаких программных ограничений, но она ориентируется на моральные принципы…
– Я не об этом, – быстро перебиваю я своего друга. – Берт, ведь Электо – это в первую очередь очень сложный механизм. Подумай сам: если даже у твоего планшета есть режим сна, который позволяет свести потребление энергии к минимуму, сохранив состояние всех запущенных программ, то у нее…
– Это режим гибернации, – поправляет меня Берт.
– Так почему же она не ушла в гибернацию? – с горячностью восклицаю я. – Наверняка ведь может! Просто поставь на ее место обычного человека, который, потеряв всех, кого знал и кем дорожил, остался в одиночестве и провел уже очень много времени в замкнутом помещении. Допустим, моральные принципы не позволяют этому человеку покончить с собой, но у него есть капсула Ожидания… вот только он ею все никак не воспользуется. Вопрос: что может его останавливать?
Растерянный взгляд Берта судорожно мечется по моему лицу, позволяя мне видеть, как он думает, как лихорадочно перебирает варианты, отбрасывая их один за другим. Кажется, в моих словах он нашел гораздо большее, чем то, что я пыталась сказать.
– Электо… она ведь не имеет четкой программы… – бормочет он, – но у нее должна быть цель, у нее всегда  должна быть цель, она не может иначе… а после гибели Терраполиса… Ты права. – Его взгляд застывает, стекленея. – Наше появление могло дать Электо новую цель, она ведь могла сосредоточиться на нас… но этого не произошло. – Берт умолкает, прикрывая глаза. – Надежда, – медленно говорит он. – Вот ответ на твой вопрос. Человек не использует модуль Ожидания, потому что его останавливает надежда на то, что вскоре что-то должно произойти, что-то очень важное. Он не хочет засыпать только потому, что… он ждет.
– Так чего же может ждать Электо? – спрашиваю я, наклоняясь к Берту и понижая голос. Он щурится, совсем как Гектор, и скрещивает руки на груди.
– А выяснить это сможешь только ты, Арника, – говорит он, пожимая плечами. – Ведь у тебя теперь есть доступ на уровень Константина. – В этих словах проскальзывает детская, неприкрытая обида.
Прощаясь с нами, Электо предложила мне иногда навещать ее. Узнав, что на этот уровень не так-то просто попасть, она расширила мой допуск: теперь я могу вернуться на уровень Константина в любой момент. Вдобавок, если я с помощью своего браслета вызову лифт, ведущий на этот уровень, то это никак не отразится в системе, а камера наблюдения в кабине лифта автоматически отключится. Берт тоже предпринял попытку выпросить себе допуск, на что Электо, смеясь, ответила: «Это очень серьезный шаг. Не стоит торопить события, молодой человек, мы с вами ведь только познакомились».
– Не дуйся из-за допуска. – Я хлопаю Берта по плечу, но он все равно продолжает хмуриться.
– Ты оскорбила Электо. И она все равно дала тебе допуск. А мне нет. – Он обиженно опускает голову. – А еще рыцарем называла…
– Не припомню, чтобы я ее оскорбляла.
– «Всего лишь программа», – повторяет Берт мои слова, осуждающе покачивая головой. – Не думал, что мне когда-нибудь будет так стыдно.
– Брось, – я шутливо толкаю его в плечо, – ты что-то слишком трепетно к ней относишься.
Откинувшись на спинку стула, Берт прожигает меня скептическим взглядом.
– Ладно. – Я сдаюсь спустя несколько секунд. – И насколько оскорбительно это прозвучало?
– Примерно как если бы она назвала тебя «всего лишь куском мяса».
– Мясо? – внезапно слышим мы вместе со звуком открывающейся двери. В казарму заходит Клод, а за ним и остальные курсанты. – Вы что, мясо тут ели? – с подозрением в голосе спрашивает Клод. – Где раздобыли?
– Не было тут никакого мяса, – быстро говорит Берт. – Мы бы поделились.
– А почему же вы так и не дошли до тренировочного зала? – интересуется Альма. – Не успели вернуться в Корпус, а уже вылететь захотелось?
– Консультация по поводу экзаменов… немного затянулась. – Берт, нацепив совершенно невинное выражение лица, поднимает вверх зажатый в руке клочок серой бумажки с расписанием. – Бег будем сдавать на следующей неделе, вместе с другим отрядом.
– Я слежу за тобой, – комично нахмурившись, шепчет Альма с мнимой угрозой. Это хорошо: кажется, она уже почти забыла свою обиду на Берта. – От следующей тренировки тебе уже не отвертеться.
– Кстати, а что у нас сейчас по расписанию? – спрашивает Берт.
– Твой первый спарринг, дорогуша. – Альма широко улыбается.

* * *

Тренировка по рукопашной борьбе демонстрирует то, что я уже успела услышать от Солары: у меня ухудшилась выносливость. Я быстро выдыхаюсь и прошу Пата сделать небольшую паузу, на что он молча кивает в ответ. Сев на мат, он хлопает по нему ладонью, приглашая присесть рядом.
– Не расстраивайся, – говорит он мне на ухо. – Ты успела прилично меня потрепать, четыре – один в твою пользу. Твоя ошибка в том, что ты с самого начала взяла слишком крутой темп. Немного умеришь пыл в следующем заходе – дольше продержишься.
Скептически хмыкнув, я прикрываю глаза, сосредотачиваясь на своем дыхании, которое все никак не желает выравниваться.
– Полторы-две недели – и ты восстановишься, – слышу я тихий голос Пата.
Впрочем, чего еще ты ожидала, Арника? Восстановительная терапия Терраполиса и так сотворила невозможное, вернув тебя в этот зал за такое короткое время.
Хорошо, что Константин посоветовал добавить к терапии еще и танцы. Все ведь могло быть гораздо хуже: без тренировок Кендры я бы сейчас наверняка сдохла еще на первых минутах. Повезло, что сегодня не пришлось сдавать бег на короткую дистанцию вместе со всеми, ведь для меня это стало бы грандиозным провалом. Пожалуй, стоит возобновить пробежки перед сном…
Почувствовав легкий толчок в бок, я открываю глаза.
– Смотри. – Пат кивает куда-то в сторону, и я поворачиваю голову.
Первый спарринг Берта.
Невольно я вспоминаю свою первую тренировку в этом зале, как я стояла здесь в комбинезоне Смотрителя… Как и мне в тот день, в качестве партнера Берту досталась Паула. У них довольно большая разница в росте, что, впрочем, совершенно не мешает Пауле раз за разом одерживать верх, выявляя слабые места в защите Берта. Да, со времени того нашего первого боя она стала драться гораздо лучше.
Я перевожу взгляд на Берта. Он сражается с Паулой с тем же озадаченным выражением лица, с которым девятилетний Берт пытался разработать свой первый план штурма. Такое ощущение, словно он сейчас удивляется самому себе, не до конца осознавая происходящее. Неудивительно, ведь все эти приемы изучал не он, а Гектор. Но если Берту достался опыт командора, то почему же тогда он уступает Пауле? Почему пропускает так много ударов?
Присматриваясь к тому, как двигается Берт, я подмечаю, что он владеет куда более разнообразной техникой боя, чем Паула, и даже скорость реакции у него достаточно хорошая, вот только… Движения почему-то слишком… нечеткие. Смазанные.
– Твой вердикт? – спрашивает Пат, внимательно наблюдающий за мной все это время.
– Ты с самого начала знал, что Берт отправился на Ускорение. – Я поворачиваюсь к Пату, чтобы не упустить его реакцию, но он всего лишь спокойно кивает, никак не меняясь в лице.
– Он пришел ко мне, чтобы узнать про эксперимент, в котором участвовали мы с Рицем. Я пытался его отговорить, но… – Пат криво усмехается. – Ты ведь знаешь Берта.
Я всматриваюсь в лицо Пата, сразу же вспоминая Рица. Один из них послужил живым исходником сознания для другого, и мимика этих двоих совпадает почти полностью, что не позволяет определить, кто именно был исходником. Берт и Гектор повторили тот же эксперимент, но они немного изменили условие, что не могло не повлиять на конечный результат. Берт пошел на Ускорение не младенцем, а уже в осознанном возрасте, обладая сложившимся характером и имея собственный жизненный опыт, поверх которого наложился опыт Гектора. Это так странно – осознавать, что Берту теперь двадцать два, в то время как на самом деле  им прожиты всего лишь девять лет, остальные тринадцать были позаимствованы у Гектора… Но у него все равно как-то получилось остаться собой, остаться Бертом, даже несмотря на то, что большая часть его жизни была прожита другим человеком.
– Почему ты не рассказал? – тихо спрашиваю я.
– Берт пообещал беречь мои секреты. Я ответил ему тем же. – Пат вновь оборачивается в сторону Берта. – Забавно, не правда ли? – немного помолчав, говорит он, усмехаясь. – Страх оказаться перед лицом Справедливости навсегда изменил для нас значение этого слова, как будто секреты – это что-то плохое, что-то непростительное… Что-то, непременно имеющее отношение к малодушию.
Секреты.  Разумеется, я не могу сказать об этом вслух, но для меня это слово навсегда связано с малодушными.
– Человек не может жить без секретов, – продолжает Пат. – Мы с Рицем пришли к выводу, что они являются частью человеческой натуры и эта часть обязательна и неотъемлема. Каждый молчит о чем-то своем; чьи-то секреты опасны, чьи-то совершенно безобидны, – но они есть у всех.
– Так уж и у всех? – спрашиваю я только для того, чтобы прервать затянувшееся молчание. – Даже у вас с Рицем?
– Именно так, – звучит категоричный ответ Пата. – Даже у нас с Рицем есть секреты друг от друга. Так что ты скажешь насчет Берта?
Я заставляю себя расслабиться. Похоже, у меня уже успел выработаться рефлекс на слово «секрет». Еще немного – и я начну подозревать в связях с малодушными всех, от кого его услышу… Впрочем, кажется, и этот этап уже пройден – так было с Виктором.
– Хорошая техника. – Я бросаю быстрый взгляд в сторону Берта и Паулы, которые тоже решили сделать перерыв. – Вот только очень странно видеть такую технику в сочетании с явными проблемами с координацией.
– Дай ему время, – хохотнув, говорит Пат, – он из капсулы Ускорения вылез всего-то неделю назад.
– Как это работает? – с любопытством спрашиваю я. – Берт теперь обладает всеми навыками Гектора?
– Сейчас – да, – Пат кивает, – но это ненадолго. Те навыки, которые он не успеет закрепить, со временем уйдут. – Заметив мой вопросительный взгляд, Пат легко вздыхает. – Хорошо, объясню вкратце. Гектор хорошо стреляет из снайперской винтовки. Берту достался этот опыт, поэтому сейчас он немного потренируется и начнет стрелять так же хорошо, и эта способность уже навсегда останется с ним. В Арголисе Гектор успел научиться плавать, но здесь нет бассейна, поэтому с этим навыком Берту придется попрощаться. Ему достались воспоминания об опыте Гектора, но если он в ближайший год не успеет закрепить их своим собственным опытом, то они исчезнут. То же самое и со знаниями, поэтому для Ускоренных достаточно Последнего школьного года, чтобы задействовать все необходимые знания и навсегда оставить их при себе, – заканчивает Риц, поднимаясь на ноги. – Ты тоже вставай, нам пора драться. В зал зашла Солара, и она уже больше минуты смотрит в нашу сторону. – Он протягивает мне руку, помогая подняться.
К совету Рица сбавить темп я прислушалась, но вот к его прогнозу отнеслась скептически, и тем сильнее было мое удивление, когда уже к концу первой недели после возвращения в ряды Корпуса Солара во время утреннего построения заметила вслух, что я постепенно возвращаюсь к прежним показателям выносливости. Конечно, до прежних значений мне еще предстоит пробежать не один десяток километров, но я уже и сама чувствую улучшения.
За прошедшую неделю я успеваю сдать два пропущенных экзамена. Увидев мои оценки по полевой медицине, Паула, изрядно пугая меня внезапностью своего восторженного вопля, отбирает планшет с результатами.
– На три балла больше, – напевает она, подсовывая планшет под нос Клоду, который сидит на диване, читая книгу. – Ты обошла Юна на целых три балла! – радостно восклицает девушка, поворачиваясь ко мне. – Клод настаивал, что в нашем наборе именно у Юна будет самая высокая оценка по полевой медицине, – поясняет она.
Невозмутимо пожав плечами, Клод возвращается к чтению.
– То, что я оказался неправ, не делает тебя победителем в нашем споре, – говорит он, переворачивая страницу. – Ты ведь тоже ошиблась, полагая, что максимальная оценка достанется Берту.
– Его оценка на балл ниже, чем у Юна. – Альма заходит в общую комнату, закрывая за собой раздвижную дверь, ведущую в женскую часть казармы. – Кажется, командор Гектор успел немного подзабыть лекции Корпуса. Поздравляю, Арника, – она улыбается, – для меня этот экзамен был самым сложным.
Сначала мне кажется, что я получила такую высокую оценку не совсем справедливо, что она досталась мне только благодаря везению, но не на экзамене, нет, – мне повезло в том, что материал некоторых пропущенных занятий мне разъяснял сам Главный доктор Корпуса, но позже я понимаю, что главную роль здесь сыграло даже не это, а – в который раз – мой предыдущий опыт. Травмы были частью моей рабочей повседневности, и мне не раз приходилось оказывать первую помощь пострадавшим силентам, а порой даже и другим Смотрителям.
Благодаря Министру специальность Смотрителя навсегда перестала быть такой, какой была в мое время. Новая бирюзовая форма Смотрителей теперь довольно часто мелькает на уровнях Корпуса, и, рассматривая ее обладателей, я вижу перед собой активных и энергичных людей, чьи глаза горят энтузиазмом. Вот и сейчас, в ожидании остальных членов отряда, я изучаю небольшую группу Смотрителей, которая обедает в нашей столовой, что сейчас пустует, – освободившись после сдачи очередного экзамена, я пришла в столовую гораздо раньше остальных, поэтому, кроме Смотрителей, здесь еще никого нет.
– Твои силенты в надежных руках, – раздается позади меня, и я вздрагиваю, выныривая из своих мыслей. Виктор. Кажется, мне уже достаточно какой-то доли секунды, чтобы отличить его голос. Поворачиваясь, я вижу, что он тоже рассматривает стол Смотрителей. – Хотела бы вернуться к ним? – интересуется Виктор, встречаясь со мной взглядом.
– Нет, – вылетает у меня еще до того, как я успеваю задуматься над этим вопросом, и взгляд Виктора красноречиво говорит о том, что меньше всего он рассчитывал на ответ, категоричность которого стала неожиданностью даже для меня. Я опускаю глаза, разрывая зрительный контакт, – удивление в глазах Виктора отвлекает, не позволяя сосредоточиться, мешая сформулировать объяснение.
Мой ответ был искренним. Я не могу вновь надеть на себя форму Смотрителя, не могу повернуть назад, ведь слишком сложный путь уже был пройден и так много еще предстоит пройти… Я не брошу свой отряд, ведь есть обязательства и обещания, как негласные, так и те, что уже были произнесены вслух, но гораздо важнее то, что я не хочу  бросать свой отряд. Даже если не задумываться об обязательствах – теперь, когда Смотрители тоже часть Корпуса, я с чистой совестью могла бы перевестись к ним в том случае, если наш отряд все-таки попадет на Второй круг, но…
Я больше не вижу себя Смотрителем.
Виктор продолжает смотреть на меня, явно рассчитывая услышать объяснение, но я все никак не могу найти подходящих слов, поэтому решаю перевести все в шутку:
– Такие навыки, как невероятно точное метание ножей, не должны пропадать зря.
– Слышал, теперь ты и стреляешь неплохо. – Мимолетная улыбка все-таки появляется на лице Виктора, но я вижу, что он не принимает мои слова всерьез. Запоздало я понимаю, что Виктора мне не обмануть, что сейчас все мои уловки для него слишком очевидны, ведь он помнит меня Смотрителем и знает, что еще недавно мог бы услышать совсем другой ответ. Вздохнув, я осторожно оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что столовая все еще пустует и наш разговор не привлекает внимания посторонних.
– Ты ведь сам знаешь, как много усилий было приложено, чтобы сегодня я могла стоять здесь в форме курсанта, – тихо говорю я. Пусть даже на самом деле эта причина второстепенна, она звучит достаточно весомо, в то время как главные причины связаны с моим внутренним состоянием, а разъяснить их здесь и сейчас не получится. Они очевидны для меня, я чувствую их важность и весомость, – но выразить их вслух я еще не готова, ведь у меня пока что нет правильных, подходящих слов, а случайные слова не подойдут… только не для Виктора.
– Я уже не могу уйти, – продолжаю я, – не сейчас. Жизни, которые я успела затронуть, люди, которые стали частью моей жизни… Я не могу все это бросить.
«Я не хочу это бросать » – заканчиваю я уже мысленно. Вернувшись в Корпус после болезни, я наконец-то впервые за долгое время смогла почувствовать, что нахожусь на своем месте , что я именно там, где должна быть. Я стала частью отряда Солары, в то время как отряд Солары стал частью меня.
– Ты изменилась, – замечает Виктор, вглядываясь в мое лицо. – Это… даже странно. – Он усмехается, опуская взгляд. – Я так долго присматривал за тобой, что в какой-то момент начал думать, будто знаю тебя, будто всегда могу понять, о чем ты думаешь. Почти как седовласые, – добавляет он. – Мне казалось, что я мог чувствовать твои переживания даже тогда, когда ты пыталась спрятать тревожность за ширмой спокойствия, что была почти идеальна, но теперь…
Виктор не успевает договорить – кто-то окликает меня по имени. Обернувшись, я вижу Солару, которая нетерпеливым жестом подзывает меня к себе. Я не удерживаюсь от разочарованного вздоха: неизвестно, когда в следующий раз удастся поговорить с Виктором, ведь работа с Бенедиктом почти не оставляет ему свободного времени. Но мне не хочется уходить, оборвав разговор на полуслове, поэтому, уже шагнув в сторону Солары, я поворачиваюсь назад.
– Я больше ничего не прячу, – глядя в серые глаза, говорю я.
Когда я подхожу к Соларе, она окидывает меня внимательным взглядом.
– Не забудь надеть форму. Тренировка у Кондора, – отрывисто говорит она. – Он ждет тебя сегодня в семь. – Похлопав меня по плечу, она заходит в столовую.
И это все? Оборачиваясь, я вздыхаю, досадуя, что Виктор уже ушел. Неужели Солара не могла сообщить про тренировку, например, после обеда?
Спускаясь на лифте в назначенное время к Кондору, я не могу не размышлять о тех смутных подозрениях, что посещали меня в медблоке. Я справилась, я не позволяла себе думать на эту тему, пока не было возможности поговорить с Кондором, но сейчас, когда она наконец-то появилась, я даже не представляю, как можно начать подобный разговор. Впрочем, мои тренировки у Кондора чаще всего проходят с участием других курсантов, откровенничать при которых он точно не станет, так что подходящий случай, скорее всего, выдастся нескоро…
Но моим прогнозам не суждено сбыться и «подходящий случай» подворачивается гораздо быстрее, чем я думала.
Как только створки дверей лифта закрываются за моей спиной, раздаются два громких гудка, оповещающих об отключении электричества. И без того тусклый свет в коридоре почти гаснет, переходя в режим аварийного освещения.
– Да чтоб тебя… – Ворчание Кондора звучит где-то недалеко; в коридоре появляется его силуэт.
– Здравствуйте, Стратег, – окликаю его, оповещая о своем присутствии.
– Ты только вышла из лифта? Одна приехала? – громко спрашивает он. – Что-то мне подсказывает, что остальные сюда уже не доберутся.
Шаркающий звук осторожных, медленных шагов выдает его неуверенность. Конечно, ведь узкие коридоры и так Кондору не по душе, а тут еще и свет отключили… Вдруг меня посещает одна догадка, после которой я сразу же начинаю разделять нелюбовь Кондора к ограниченным пространствам.
– Постойте, получается… я могла застрять в лифте?
– Но все же обошлось. – Он хмыкает. – На самом деле беспокоиться не стоит: хвала инженерам Терраполиса, ведь при переходе на питание от резервного генератора лифты отключаются только после высадки пассажиров… иначе бы я ими вообще не пользовался, – признается Кондор, и по голосу слышно, что он улыбается. – Но покинуть этот уровень уже не получится. Застряли мы здесь, пташка. – Он вздыхает. – Пойдем, что ли, в зал, аварийное освещение там хоть немного, да ярче.
Кондор прав, в зале светлее – еще и оттого, что на полу светится стазис-контур, проведенный из зала Ожидания. Присев на скамью, куда я обычно складываю свои вещи, я опускаю взгляд на пол. Зал Ожидания, расположенный уровнем ниже, сейчас основной потребитель энергии от резервного генератора; там, в этом зале, спят в стазисе сотни, тысячи человек…
И зал Ожидания есть только здесь, в бункере под номером один.
Я не могу упустить момент, поэтому отбросив все размышления о том, как бы подвести Кондора к этому разговору, поворачиваюсь к нему, спрашивая прямо:
– Откуда вы знали, как попасть в этот бункер?

#Глава 4

Отключение электричества продлилось меньше часа, но для меня этот достаточно небольшой отрезок времени растянулся в разы.
Я получила ответ на свой вопрос.
Я услышала гораздо больше, чем хотела бы знать.
Голова, переполненная чужими словами и эмоциями, кружится. Выйдя из лифта на уровне Корпуса, я останавливаюсь у информационного терминала.
«Точно. Терминал», – вдруг проносится в голове неуместная мысль.
Вот почему голос Электо в какое-то мгновение показался мне знакомым: мне часто приходилось слышать его обезличенно-механическую версию из динамиков информационных терминалов в Архиве… Вслед за этим небольшим и совершенно незначительным внезапным открытием сразу же приходит следующее: все мы обязаны Электо своими жизнями.
Сигнал, который взломал и активировал все защитные системы Арголиса и Турра; сигнал, исходивший из погибающего Терраполиса, – без сомнений, это была Электо, которая потратила последние мгновения своей жизни на поверхности, пытаясь спасти хоть кого-нибудь . Но если ее основной целью всегда была безопасность Терраполиса, то…
Кажется, теперь я догадываюсь, почему Электо все еще бодрствует.
Взглянув на терминал, я понимаю, что от времени, выделенного в моем расписании под тренировку у Кондора, осталось еще около получаса. Буду надеяться, что Электо действительно удалось перепрограммировать мой браслет так, чтобы я могла вызвать лифт на уровень Константина, не оставив следов в системе, ведь если у нее это не получилось, то завтра меня ждут большие проблемы.
– На тебе лица нет, – обеспокоенно замечает Электо, как только я захожу в «комнату видеонаблюдения». Голограмма отрисовывается достаточно быстро: скрестив ноги, девушка сидит на полу в центре комнаты.
– Одиннадцать человек, – выпаливаю я, наблюдая за выражением ее лица. Глядя на то, как ее бровь поднимается в удивлении, я вздыхаю, понимая, что мое предположение оказалось неверным. – Для тебя это что-то значит? – Предпринимаю последнюю попытку, но в ответ Электо лишь озадаченно качает головой.
– А… должно?
Я вздыхаю еще раз.
– Лифты. Тебе удалось спасти одиннадцать жителей Терраполиса. Их принял Арголис.
Резкий, шумный выдох. Долгий пораженный взгляд. Электо не знала.
– Как ты… но откуда ты… разве… – Я вижу, как ее глаза наполняются слезами. – Спасибо, – говорит она, вдруг улыбаясь, широко и искренне. – Я не знала, получилось у меня или нет, даже проверить никак не могла… Спасибо, – повторяет она, прикрывая глаза.
Одиннадцать жителей Терраполиса. Узнав о них, я подумала, что Электо продолжает бодрствовать лишь потому, что ей известно о выживших, и это дает ей веру в то, что Терраполис все еще существует… Но я ошиблась в очередной раз.
Как только Волну засекли датчики за пределами Терраполиса, Электо попыталась активировать систему защиты, но она не успела поднять щиты, и смертельная Волна захлестнула город. Волна распространялась с невероятной скоростью, но уничтожить целый город в одно мгновение она не могла; ей все-таки понадобилось время, чтобы пройтись от восточных стен к западным.
– Шахты некоторых лифтов в бункерах берут начало в зданиях на поверхности, – прерывистым голосом говорит Электо. – Я рассчитала скорость распространения Волны, безопасную для человека предельную скорость движения лифта, и… В западной части города я успела спустить вниз шесть лифтов, где было четырнадцать пассажиров, и я до последнего думала, что смогу позаботиться о них, но когда Терраполиса не стало… Меня не стало вместе с ним. Прошло достаточно много времени, прежде чем я вновь начала чувствовать себя; я очнулась где-то года через полтора-два после того, как вы пришли сюда. Кто рассказал тебе об этом? – Электо поднимает на меня горящий взгляд. – Неужели… неужели кто-то из них сейчас здесь?
Я медленно качаю головой.
Мне рассказал тот, кто принимал участие в спасении выживших.
Противостояние Арголиса и Турра длилось не один год, но все это время Терраполис умудрялся сохранять нейтралитет, поддерживая дипломатические и торговые отношения с враждующими городами. Когда небо окрасилось в ядовито-красный цвет, стало ясно, что в Терраполисе случилось что-то действительно страшное. Поэтому, как только Арголис восстановил контроль над системой внешней защиты, которую взломала Электо, Кондор, три летчика и командир их эскадрильи отправились в Терраполис в составе спасательной миссии. Солдаты Арголиса и Турра, забыв о своей войне, шли в Терраполис, объединенные уверенностью в том, что он нуждается в помощи.
Они вошли в город – и стало ясно, что помогать уже некому. Все были мертвы.
Когда было принято решение сжечь тела погибших, командир Кондора, капитан Кайто, вызвался отправиться со своими людьми на поиски складов с химикатами и горючим. Терраполис был обесточен, всю «умную» технику вывела из строя Волна, поэтому, когда на здании, мимо которого проходил капитан Кайто, вдруг засветился экран, это не могло не привлечь его внимания.
На экране появилась девушка, но это была не Электо, нет, – одна из выживших. В ее сообщении говорилось, что под землей, помимо нее, есть еще десять человек, но они разбросаны по разным бункерам; что те здания, из которых можно попасть в бункеры, частично подключены к подземным генераторам…
– Мина, – перебивает меня Электо. – Это наверняка была Мина, Роминик Лаплас… Она была в одном из тех лифтов. Умно, – качая головой, Электо усмехается, в то время как ее глаза все еще наполнены слезами, – очень умно. Она знала, что для того, чтобы спустить лифты вниз, я должна была перевести наземные элементы входа в этих шести бункерах на автономное питание… Это Лапласы, – выдыхает Электо, пряча лицо в ладонях.
Неужели Электо до сих пор помнит всех жителей Терраполиса? Девушка отнимает руки от лица, когда я спрашиваю ее об этом.
– В системе хранятся данные обо всех жителях Терраполиса за все время его существования, но сейчас я способна помнить лишь выдающихся… Семейство Лаплас было именно таким. – Она легко вздыхает. – Лапласы-старшие стояли у истоков программы предотвращения преступлений, разработав для моих систем алгоритмы обработки вероятностей, а их сын Киллиан – один из первых добровольцев в миссии «Искатель»… Тот день, когда он поднялся на корабль старшим помощником капитана, я не забуду никогда. – На ее лице проступает ностальгически-печальная улыбка.
Миссия «Искатель»? Это еще что такое?
– То, что Роминик Лаплас оказалась среди выживших, – продолжает Электо, – невероятное везение. Она помогала своему брату готовиться к миссии, поэтому у нее было достаточно знаний, чтобы задействовать внешнюю систему оповещения и запрограммировать ее так, чтобы сообщение запускалось после срабатывания датчиков движения…
– Что за корабль? – Я все же решаюсь перебить Электо.
– Ты разве не слышала про «Искатель»? – спрашивает она с явным удивлением, на что я отрицательно качаю головой. – А ведь мы… мы верили, что инициатива «Искатель» начнет новую страницу в истории мира нашего времени, станет нашим вкладом… – Электо расстроенно вздыхает. – Корабль для миссии был построен здесь, в Терраполисе, как уменьшенная и более высокотехнологичная версия «Безымянного ковчега»… – Она останавливается, глядя на меня вопросительным взглядом, в котором читается некая толика укора.
Второе название кажется мне смутно знакомым. Повторив его про себя несколько раз, я наконец-то вспоминаю, что слышала про «Безымянный ковчег» на уроках истории.
Один богач из Старого Мира потратил все деньги своей корпорации на постройку гигантского корабля. Его считали спятившим, ведь он утверждал, что у него было видение о конце света, что он видел, как островное государство, в котором он жил, вместе с половиной мира уходит под воду… Конечно же, поначалу никто не воспринимал его слова всерьез.
Но уже после первых катаклизмов у него появились единомышленники.
Корабль вместил сорок тысяч человек, а спустя месяц после спуска «Безымянного» на воду остров, от которого он отчалил, был затоплен. За те десять лет, что «Безымянный ковчег» провел в плавании, Старый Мир окончательно перестал существовать. И когда на борту корабля уже начали отказывать основные системы жизнеобеспечения, «Безымянный» причалил к материку недалеко от Терраполиса, который согласился принять всех его пассажиров. На борту «Безымянного» были инженеры и строители, работавшие над созданием этого корабля. Они-то и построили для Терраполиса грузовой корабль для экспедиций в разрушенные части материка, в ходе которых собирался металл для переработки.
– Перед тем как послать экспедицию, мы всегда проводили разведку с помощью беспилотников-бумерангов на солнечных батареях. – Электо хмыкает. – Меня всегда забавляло то, что беспилотникам, как в старину, снова пришлось ориентироваться по солнцу и звездам, спутники-то все навигационные уже давно вышли из строя… – Она вздыхает. – И во время запуска очередного беспилотника произошел сбой в программе. Аппарат даже успели списать, посчитав утраченным, но, к всеобщему удивлению, спустя три месяца он все-таки вернулся. Когда начали обрабатывать собранные данные, то оказалось, что он смог долететь до соседнего материка, и… – девушка поднимает взгляд, – у нас появились веские основания полагать, что там есть выжившие.
– Выжившие, – медленно повторяю за Электо. – На другом материке.
– Знаю, звучит как безумие, – девушка пожимает плечами, – но поверь мне, данные были весьма убедительными, поэтому «Искатель» задумывался одновременно и как исследовательская, и как спасательная миссия. Специально для нее мы построили новый корабль: восемьдесят четыре члена экипажа при общей максимальной вместительности в пятнадцать тысяч пассажиров, возможность автономного плавания – едва ли не полвека, прокуциновый реактор…
– Проциновый? – переспрашиваю я, думая, что неверно расслышала.
– Нет, прокуциновый, – поправляет меня Электо. – Процин – это газ, который образуется в результате контакта прокуцина с воздухом, и… – Голос Электо обрывается. – В тот день, когда Волна уничтожила Терраполис, мы собрались на Луче, чтобы отпраздновать первую годовщину запуска миссии. – Она судорожно сглатывает. – Скорее всего, тех людей, за которыми мы отправили «Искатель», уже нет в живых, но… у «Искателя» очень мощная защита, – с неожиданным спокойствием говорит она, выпрямляясь. – Экипаж корабля мог уцелеть.

* * *

Выйдя из «комнаты видеонаблюдения», я резко выдыхаю, но сразу же вспоминаю про камеру над дверью, замеченную Бертом. Электо все еще может видеть меня. Из последних сил я держу спину прямо, из последних сил сохраняю спокойное выражение лица – и отпускаю себя только тогда, когда сворачиваю в технический переход. Пройдя несколько шагов, я опускаюсь на пол, закрывая лицо руками.
Хочется разреветься навзрыд, чтобы выплакать всю горечь, что накопилась за сегодня внутри, – но слез нет.
Электо будет ждать «Искатель», пока не пройдут отведенные ему полвека. Я все же оказалась права, предположив, что в понимании Электо Терраполис продолжает существовать, пока жив хотя бы один его гражданин; вот только прежде ее последней надеждой был «Искатель», о котором я не знала, а мой рассказ дал ей еще один повод продолжать ждать, продолжать надеяться…
Но я так и не смогла сказать Электо, что, скорее всего, Роминик Лаплас уже нет среди живых; что из одиннадцати человек, переживших гибель Терраполиса, восемь уже мертвы.
Я не сказала, что они были убиты тем же человеком, который их спас.
«Откуда вы знали, как попасть в этот бункер?» 
После Агаты Кондор стал иначе относиться к своему прошлому, и заданный мною вопрос он использовал для того, чтобы вернуться к еще одному тяжелому воспоминанию, чтобы пережить его заново, пережить – и навсегда освободиться от тяжести его влияния.
Но я оказалась не готова к той тяжести, что мне пришлось принять.
В сообщении Мины, которое увидел капитан Кайто, было сказано, как найти входы в те бункеры, где есть выжившие. Путь к первому бункеру был известен Кондору, потому что Кайто направил его туда, поручив поднять на поверхность женщину с маленьким ребенком.
Кайто настоял на соблюдении полной секретности: никто не должен был узнать о выживших и о том, каким образом им удалось спастись. Он нашел способ провезти их в Арголис, помог оформить документы – и все это втайне даже от своего командования. Кайто считал, что ничто не должно угрожать едва установившемуся миру между Арголисом и Турром, в то время как новость о высокотехнологичных бункерах, доверху наполненных припасами, могла спровоцировать очередную войну за право обладания. Кайто потребовал, чтобы выжившие забыли о своем прошлом.
Вот только сам Кайто прошлое забыть не смог.
После заключения Нерушимого Пакта эскадрилья была расформирована, и Кондор вновь встретил своего капитана только спустя несколько лет; он поймал Кайто у стен Арголиса, когда тот возвращался из Терраполиса. Именно Кайто был тем человеком, который знал путь к погибшему городу в обход разрушенных мостов: он нашел его уже давно, во время одного из полетов в Турр с остановкой в Терраполисе в рамках дипломатической миссии.
Кайто, которого Кондор встретил у стен Арголиса, был так же безумен, как и умен: мысль о том, что новая война может развязаться в любой момент, свела его с ума, и он решил сделать все, чтобы не допустить этого. Когда по окраинам Арголиса прошел слух, что какой-то человек за определенную сумму денег предлагает информацию о ресурсах Терраполиса, о которых прежде никому не было известно, Кайто сорвался.
Сначала он нашел тех, кому сам же помог спрятаться.
Он убил восьмерых выходцев из Терраполиса, обставив смерть каждого из них как самоубийство. Пощадил он лишь маленькую девочку, которую спас Кондор, – но ее мать тоже нашли в петле. Последние двое выживших исчезли, поэтому, отложив их поиски напоследок, Кайто отправился за летчиками, что были вместе с ним в Терраполисе. Добраться до Кондора, который уже возглавлял антитеррористический отряд, было не так уж просто, поэтому Кайто поместил его в конец своего списка. Терраполис не отпускал Кайто, каждую ночь появляясь в его кошмарах, поэтому капитан решил самолично убедиться в том, что никому еще не удалось добраться до бункеров, а заодно и решить проблему с Кондором, сделав так, чтобы тот сам вышел на него.
Кайто добился своего, Кондор поймал его, но, когда они встретились лицом к лицу, Кайто посетил проблеск благоразумия: его одолели сомнения. Он видел, каким человеком стал Кондор, и понимал, что тот продолжит держать свое слово, сохраняя все в тайне… но Кондор все еще был угрозой. Чтобы избавить себя от сомнений и набраться решимости, на допросе Кайто подробно описал Кондору обходной путь в Терраполис, который до этого был известен только ему. С таким знанием Кондора уже нельзя было оставлять в живых, и Кайто напал на него, попытавшись убить, но он недооценил силы своего ученика. Защищаясь, Кондор убил капитана.
Не мародеру обязан своим существованием Свободный Арголис, а безумцу, который сошел с ума, пытаясь не допустить войны; безумцу, который верил, что действует во имя мира.
Каково это – видеть, как безумие пожирает твоего наставника, который прежде был для тебя неоспоримым авторитетом? Что чувствовал Кондор, когда капитан Кайто набросился на него, намереваясь убить? Сколько еще таких темных, тяжелых эпизодов было в жизни Кондора и как он смог выстоять, как не согнулся под их тяжестью, как сам смог сохранить трезвость ума? Или… или же его безумие еще впереди?
Нет. Кондор крепкий, Кондор уже не сломается…
Это иллюзия. Сломаться может каждый. Крепким кажется тот, кто хорошо прячет свои уязвимости. 
И уязвимость Кондора мне известна. Как и Электо, Кондор живет лишь надеждой; он надеется, что у нас получится отбить Арголис и вернуться домой.
Отбери у него эту надежду – и он сломается.

#Глава 5

Когда Берт говорил, что мы будем сдавать бег на короткую дистанцию вместе с другим отрядом, он как-то забыл упомянуть, что это будет отряд Макса и Никопол. Не скрываясь, эти двое буравят меня неприязненными взглядами, которые превращаются в откровенно ненавидящие, когда ко мне присоединяется мой друг.
– Вот же черт, – расстроенно выдыхает Берт, и я понимаю, что он тоже не знал о том, что сегодня здесь окажется именно тот отряд, который он лишил лучшего курсанта.
– Не обращай внимания. – Я разворачиваюсь к нему, намеренно загораживая собой Никопол и Макса. – Разомнемся перед спринтом?
После забега я подхожу к информационному стенду, чтобы взглянуть на результаты. Свое имя я нахожу лишь на четвертой строчке из девяти. Впрочем, если бы я бежала со своим отрядом, баллы наверняка были бы еще хуже.
Зато Берт пришел вторым, а лучший результат – у…
– Здравствуй, Арника. Вижу, ты снова с нами. – Изящным жестом Никопол заправляет за ухо светлую прядь, выбившуюся из высокого хвоста. – Непривычно, да? – интересуется она, указывая на список курсантов, во главе которого стоит ее имя. – Жаль, очень жаль… – С напускным сочувствием Нико качает головой, а я припоминаю, что когда она еще была в нашем отряде, то каждый раз недовольно поджимала губы, увидев таблицу с результатами очередного забега. Ее имя всегда шло после моего.
– Поздравляю. – Нацепив спокойную, безобидную улыбку, я поворачиваюсь к Никопол, чтобы увидеть, как досада искажает ее милое личико, – о, без сомнений, она рассчитывала на другую реакцию. Впрочем, Никопол быстро справляется с собой и сразу же заходит на второй круг:
– Бедная Арника… – с участливым видом говорит она. – Как же ты теперь будешь участвовать в финальном испытании? Ты ведь теперь не сможешь сбежать от врага, – сбросив с себя маску притворства, она щурится, наклоняя голову, – впрочем, как я слышала, у тебя и в последний раз это не особо удачно получилось.
Она прикладывает так много усилий, чтобы как-то зацепить меня, так старается задеть за живое, что это даже кажется мне… забавным?
– А ты за меня не беспокойся, – говорю я, встречаясь с Никопол глазами. Прямой взгляд порой способен сказать намного больше, чем любые слова, и, судя по тому, что Никопол вдруг застыла с широко раскрытыми глазами, на этот раз она меня услышала.
Не лезь ко мне, Нико. 
– Я больше не бегаю. – Удерживая зрительный контакт, я шагаю к Никопол, заставляя девушку машинально отпрянуть. – Теперь я сражаюсь.
Внутренне усмехнувшись ее растерянному выражению лица, я отхожу от стенда, обводя зал взглядом в поиске Берта. Он машет рукой, привлекая мое внимание, – прислонившись к стене, Берт стоит у выхода из зала.
– Чего хотела Никопол? – Его голос звучит настороженно.
– Обмен приветствиями, – лаконично отвечаю я.
– Макс тоже подошел передать тебе пламенный привет. И как ему только удается быть таким неприятным? – Цокнув языком, Берт с осуждением качает головой. – Талант, не иначе.
Когда мы проходим мимо Большого зала, в моей памяти почему-то всплывает тот день, когда Берт впервые привел меня сюда, как он рассказывал про отряд… Мне не удается сдержать улыбку, когда я вспоминаю о том, как некоторое время, не зная о тройне, принимала Виктора и Нестора за одного человека. Вдруг во мне просыпается любопытство: теперь, после Ускорения, видит ли Берт разницу между близнецами такой же очевидной, какой ее вижу я? Какими  близнецы теперь предстают перед его взглядом?
И тут, с большим запозданием, я наконец-то в полной мере осознаю то, что в голове у Берта сейчас тринадцать лет жизни Гектора. Тринадцать лет, которые он провел рядом с Виктором.
«Эй, Берт, не расскажешь ли мне про Виктора?». «Конечно же, Арника, а что именно ты хочешь о нем узнать?». «Все. В подробностях. В мельчайших подробностях». 
Мысленно посмеиваясь над воображаемым диалогом, я поворачиваюсь к Берту, в который раз удивляясь, что он теперь гораздо выше меня. Никак не могу привыкнуть к тому, что рядом со мной больше нет мелкого, вертлявого и вечно растрепанного мальчишки с тонким голоском, и это… странно.
– Что? – спрашивает Берт, заметив мой взгляд.
– Ты сутулишься, – невпопад замечаю я. – Не помню, чтобы Гектор сутулился.
Берт застенчиво пожимает плечами.
– Кажется, это уже мое. – Он вздыхает. – Все никак не могу привыкнуть к тому, что… меня теперь так много , что все вокруг вдруг стало гораздо меньше. Сложнее всего поначалу было с руками. – Берт издает сдавленный смешок. – Первый день после Ускорения, Гектор ставит передо мной механическую клавиатуру, а я смотрю на эти руки и с ужасом думаю: как ими вообще можно что-то напечатать? Это же не руки, ручищи! В ногах тоже путался, правда, уже на четвертый день после Ускорения обогнал Гектора на утренней пробежке… – Берт запинается, его улыбка меркнет. Причину странного, будто извиняющегося взгляда я понимаю не сразу.
– Рано нос задираешь, – я шутливо толкаю Берта, – на следующем промежуточном зачете я сделаю и тебя, и Никопол.
– Сильное заявление. – Берт вновь усмехается, но эта усмешка не задерживается на его лице. – Вот только этот спринт, кажется, был последним. – Он вновь ненадолго замолкает, помрачнев лицом. – Ты бы все еще возглавляла рейтинг бегунов нашего набора… – он резко выдыхает, – если бы я вовремя смог понять, что девятилетнему нет места на поле боя.
– Не надо, – тихо говорю я; слыша это, Берт вымученно улыбается, и эта улыбка причиняет мне почти осязаемую боль. Пожалуйста, Берт. Не надо. 
Но он продолжает говорить.
– Умом я понимал, что моей вины в том, что произошло с тобой, не было… но от этого понимания легче мне не становилось. Ты ведь снилась мне, постоянно – засыпая, я раз за разом возвращался в Большой зал. – Прерывистый вздох. – В этих снах ты даже не падала, нет, ты просто звала на помощь, и я видел… видел, что ты вот-вот сорвешься, но не мог сдвинуться с места, потому что понимал, что мне тебя не вытащить… и это чувство бессилия… Я просыпался – но ничего не менялось, оно все так же продолжало разъедать меня изнутри.
Берт замолкает, и какое-то время мы идем в тишине. Я не решаюсь что-либо сказать, потому что чувствую: он еще не договорил, есть что-то еще, что-то очень важное, что Берт никак не решается озвучить, но чувствует, что обязан произнести это вслух.
– Ускорение, – едва слышно говорит он, останавливаясь у двери в нашу казарму. – Я уцепился за эту идею, потому что видел в ней единственный способ избавиться от бессилия, которое уничтожало меня в кошмарах и наяву.
Открыв дверь, Берт пропускает меня внутрь. В общей комнате никого нет: сейчас в нашем расписании стоит «тренировка по выбору», и так как допуск в зал стрельбы мы получили лишь недавно, то, скорее всего, весь наш отряд сейчас находится именно там. Наполнив стакан водой и стащив пару галет из открытой пачки, что стоит на полке, я сажусь за стол. Берт опускается напротив меня.
– Ты ведь упала не потому, что не смогла удержаться. – Эти тихие слова, произнесенные Бертом с заметным усилием, заставляют меня замереть на месте. – Я осознал это лишь после недели кошмаров. Ты спасла меня; ты отпустила подоконник, позволив себе упасть, потому что девятилетний мальчик отказывался мириться с мыслью, что он не способен тебе помочь, и…
Не может быть.
– И после этого ты решил принять участие в опасном эксперименте, – дрожащим голосом договариваю я за него. – Даже зная о том, что… – Голос предает меня, обрываясь.
Негодование, обида, злость – ко мне вдруг разом приходят чувства, которые прежде посещали лишь изредка и никогда – вместе, такой кипучей смесью, что она в одно мгновение заполняет грудную клетку, стесняя дыхание.
– Я больше не хотел нуждаться в защите, – заканчивает Берт.
Внутри меня поднимается настоящий ураган. Он бушует, не позволяя себя сдерживать, и я даю ему выход, со всей силы ударяя кулаком по столу; от громкого звука Берт вздрагивает всем телом. Боль отрезвляет меня, заставляя сознание проясниться.
– Да ни черта ведь не изменилось. – На удивление, мой голос звучит совершенно спокойно. – В девять лет ты говорил то же самое. О, ты хочешь спросить, почему я злюсь? – спрашиваю я, заметив недоумевающий взгляд Берта. – Почему я не злилась тогда, вместе с Альмой, а сейчас злюсь? Да потому что, оказывается , ты знал, что я рисковала собой только ради того, чтобы ты оставался в безопасности! Ты знал это! – С каждым моим словом Берт все сильнее вжимается в стул. – И как же ты решил поступить с безопасностью, которая досталась тебе такой ценой? Ты отправился на экспериментальное Ускорение, даже не задумываясь о возможных побочных эффектах!
– Арника, побочные эффекты… – нерешительно начинает Берт, но я сразу перебиваю его:
– Ты же видел Рица и Пата!
– Вот именно, Берт, – раздается голос Пата. – Ты же видел Рица и Пата.
Распалившись, я даже не услышала, как открылась дверь, ведущая в мужскую часть казармы. Оборачиваясь, я вижу Пата, который стоит в дверном проеме, скрестив руки на груди.
– А… ты что тут делаешь? – с растерянностью спрашивает Берт.
– Переодеться зашел. – Пат внимательно смотрит на него. – А тут такие разговоры интересные…
– Пат, может быть, мы… – начинает Берт, но Пат тут же обрывает его жестом.
– Даже не думай, – с предостережением говорит он. – Ты обещал.
Ничего не понимая, я могу лишь наблюдать за борьбой взглядов. Что здесь происходит?
– Я ручаюсь за нее, Пат, – тихо произносит Берт, умоляюще глядя на второго курсанта, но тот лишь качает головой, усмехаясь.
– Ты не можешь за нее ручаться. – Никогда раньше не слышала, чтобы голос Пата звучал так резко. – Все, что ты о ней знаешь, все, что ты увидел в ней, – ты видел глазами девятилетнего.
Я не выдерживаю.
– Вас не смущает то, что я сижу рядом с вами? – спрашиваю я с раздражением, и цепкий взгляд Пата тут же переходит на меня.
– А что, ты можешь выйти?
– Пат! – возмущенно одергивает его Берт. – Зачем так грубо?
Пат быстрыми шагами пересекает общую комнату, чтобы убедиться, что в женской части казармы никого нет; затем он заглядывает в санузел.
– При всей моей симпатии к Арнике, – проверив, что входная дверь закрыта на замок, Пат поворачивается к нам, – я настаиваю на том, чтобы ты…
– Кондор доверяет ей, – с явным вызовом перебивает его Берт.
Причем тут Кондор?
– Он сам тебе об этом сообщил?
Кривая, незнакомая усмешка – и Берт откидывается на стуле, с упрямым видом скрещивая руки на груди.
– Тебе нужны факты? Пожалуйста. Бенедикт до сих пор пытается выяснить, что же случилось в Просвете, что именно  Агата смогла вытянуть из Кондора, – вот только он даже не смог узнать, что в момент крика  в Просвете был кто-то еще. У него нет ничего, кроме расплывчатых слухов. Арника – человек Кондора, – отчетливо говорит Берт, глядя Пату в глаза. – Будь она на стороне Бенедикта, ему уже давно стало бы известно о том, что случилось в Просвете.
Чувства, переполнявшие меня еще минуту назад, исчезли, оставив внутри звенящую тишину. Я никому не рассказывала про Просвет… но как же тогда Берту стало известно о случившемся? Кажется, Берт замечает, что со мной что-то не так, потому что он поворачивается, осторожно касаясь моей руки.
– Я ведь спал рядом с тобой, когда тебе снились кошмары, помнишь? – Его голос звучит намного мягче, чем до этого. – Когда ты плакала во сне… Ты звала то Кондора, то Агату. Когда пошли слухи, что проф издал крик  в присутствии Стратега, я сразу понял, что ты тоже была там.
Пат отодвигает стул и садится рядом с Бертом.
– Ты подвергаешь нас опасности, Берт, – говорит он, глядя перед собой. – Всех нас. Ты же обещал, что будешь молчать, ты дал мне слово! – вдруг восклицает он с отчаянием. – Ты… да ты даже Гектора смог обвести вокруг пальца, подбив его на эксперимент, не открыв всей правды!
– Но Арника заслужила эту правду. – Голос Берта звучит тихо, но вместе с тем твердо. – Я не хочу обводить ее вокруг пальца, как ты выразился.
Пат резко выдыхает.
– Ты уже принял решение, не так ли? – обреченно спрашивает он и, не дожидаясь ответа, переводит взгляд на меня. – Видишь ли, Арника… – Выпрямляясь, Пат кладет руки перед собой, переплетая пальцы. – Похоже, что Берт готов рисковать чужими жизнями лишь для того, чтобы сообщить тебе о том, что Ускорение по схеме «человек – человек» не так опасно, как все считают, – язвительно говорит он. – Эксперимент над нами с Рицем был первой попыткой провести Ускорение без использования клише сознания. Считается, что эксперимент провалился, но… Это не совсем так.
– Я пошел на Ускорение только после того, как убедился, что риск минимален, и что я не… – Под тяжелым взглядом Пата Берт умолкает.
– Никто не должен узнать об этом разговоре, – медленно говорит Пат, вновь глядя мне в глаза. – Даже Риц, нет, особенно  Риц… ведь он уверен в том, что в эксперименте именно его сознание использовалось в качестве исходника. На самом же деле все было наоборот. Патриций. – Криво усмехнувшись, Пат протягивает мне руку. – Так меня звали до того, как это имя поделили на двоих.
Спохватившись, я пожимаю руку.
– Наш мелкий проныра, – он указывает кивком на Берта, – каким-то образом получил доступ к записям того эксперимента. Он понял, что в официальных файлах не все чисто, после чего заявился ко мне с вопросами.
– И как же с этим связан Кондор? – интересуюсь я.
Кондор с самого начала был противником опытов над человеческим сознанием, но в первые годы существования Свободного Арголиса у него еще не было такого влияния, как сейчас, поэтому он не смог помешать старту экспериментальной программы Ускорения.
Программы, которая начиналась с идеи о «штампованных солдатиках».
По словам Пата, наши ученые задумались об Ускорении уже на третьем месяце пребывания под землей, когда в бункере обнаружилось устройство для копирования сознания. Сначала с его помощью они попытались получить собственные образы вроде тех, что сохранились в Архиве, но ничего не вышло. Устройство работало исправно, но оцифрованное сознание почему-то не желало сохраняться в виде файла.
Мы с Бертом осторожно переглядываемся, догадываясь о причинах провала: образы сознания наверняка создавались не без участия систем Электо.
Доработав устройство копирования сознания, ученые решили попробовать провести Ускорение напрямую, от человека к человеку, но уже на стадии компьютерного моделирования эксперимента стало ясно, что мозг младенца не способен выдержать передачу такого большого объема данных, а малейший сбой в процессе копирования мог навредить и мозгу «исходника». Тогда наши ученые обратились к образам сознания, что принадлежали пожилым пациентам Терраполиса. На их основе были созданы клише, которые теперь используются в процессе Ускорения; клише – это усеченная версия образа сознания, ограниченная периодом первых четырнадцати лет жизни и полностью очищенная от элементов биографической памяти.
Ни один Ускоренный через клише не вспомнит, как он учился писать или читать, и не сможет объяснить, откуда у него взялись те или иные знания.
Слушая Пата, я невольно задаюсь вопросом: как можно отделить опыт от воспоминаний? Даже если допустить, что мощность Электо позволяет ей во время копирования сознания разложить весь поток данных на мельчайшие составляющие, определить последовательность формирования нейронных связей… но все же как опыт может существовать без какой-либо привязки к воспоминаниям? Разве это возможно? Внезапно для себя я очень быстро нахожу ответ: Константин рассказывал про один случай, упомянутый в старых записях «мозгоправа» – в общине ретроградов полиция подобрала подозрительного мужчину, который не помнил, кем был прежде и даже не мог назвать свое имя, но амнезия не мешала ему читать на трех языках Старого Мира и водить грузовик.
Для самого первого эксперимента было создано одно клише, на основе которого провели процедуру Ускорения пяти младенцев. Тяжело вздыхая, Пат упоминает двух четырнадцатилетних подростков с развитием на уровне первого года жизни, до сих пор спящих в Ожидании, – так выяснилось, что клише приживается лишь у детей до года, чья структура мозга еще не сформировалась окончательно. Но другие подопытные…
Проводя Ускорение с одного клише, ученые совершенно не ожидали, что на выходе они получат три различных характера. Это было необъяснимо, это противоречило всем теориям, предположениям и прогнозам – откуда могло взяться расхождение, если всем троим в головы вложили одно и то же? Ученые недоумевали, но все равно признали эксперимент состоявшимся. За подопытными наблюдали на протяжении нескольких месяцев, после чего даже Кондор умерил свой пыл, увидев, что каждый из них является самостоятельной личностью.
Вскоре детей стали массово отправлять на Ускорение, и для этого было создано двадцать клише – десять женских и десять мужских. С тем, что одно и то же клише усваивается по-разному, большинство ученых смирилось. Ускорение через клише оставляло много пробелов, и некоторые считали, что причина расхождения кроется на материальном, биологическом уровне: каждый мозг обрабатывал эти пробелы по-своему, в силу особенностей своей структуры и генетических предрасположенностей, и, теоретически, если взять однояйцевых близнецов младше года… Кто-то, напротив, говорил о том, что расхождение обусловлено чем-то бо́льшим, нематериальным и незримым, – душой; что именно душа интерпретирует клише сознания, поэтому даже у близнецов будет ощутимое расхождение…
– Макс и Юн! – внезапно восклицает Пат. – Казалось бы, темперамент, характер, уровень интеллекта – между ними нет ничего общего. Никогда не подумаешь, что они были ускорены с одного клише сознания, правда?
Споры о расхождении привели к тому, что двое ученых решили вновь вернуться к схеме «человек – человек». Они провели компьютерное моделирование эксперимента, используя в качестве исходника пятнадцатилетнего подростка, который уже прошел процедуру Ускорения и за последний Школьный год успешно освоил клише, закрепив опыт и знания. Моделирование было успешным: отсутствие биографической памяти за первые четырнадцать лет жизни ощутимо уменьшило цифровой объем сознания, позволив использовать его для Ускорения, не рискуя поджарить мозг младенца.
– Я ведь сирота. – Пат горько усмехается. – Это сделало меня идеальным кандидатом для эксперимента: никто не стал бы предъявлять претензии в случае неудачи. «Неконфликтность, спокойный темперамент, устойчивая психика» – Берт сказал, что в файлах эксперимента подопытный Патриций описывался именно так. А Риц… У Рица ведь даже не было своего имени. Его мать умерла в родах, не успев назвать своего сына. – Голос Пата звучит хрипло. – Риц появился на свет в автобусе, уже на подходе к Терраполису, и он провел в бодрствовании чуть больше суток, после чего его поместили в Ожидание.
– Tabula rasa , – говорит Берт. – Так его обозначили в записях. Чистое сознание…
– Как лист бумаги, на котором можно написать все что угодно, – заканчивает за него Пат. – И ученым захотелось получить неконфликтного, спокойного мальчика с устойчивой психикой, поэтому на протяжении нескольких недель я приходил ночевать в зал Ускорения, и каждый раз меня облепляли датчиками и напяливали на голову шлем с проводами, и это было очень… странно, – немного помедлив, признается он. – Засыпая, я чувствовал этого, тогда еще безымянного, ребенка как часть себя… словно это я  лежал в тесной капсуле Ускорения. Ученые рассчитывали, что он усвоит клише сознания точно так же, как и я. Так и получилось. – Пат вновь тяжело вздыхает. – Программа Ускорения закончилась, Рица достали из капсулы, провели тест – расхождение в полтора процента… Вот только Риц не понимал, что я – это не он . Как и прежде, в капсуле Ускорения, он воспринимал нас как неделимое целое, он… Я не знаю, как это можно объяснить словами. – Пат прокашливается. – Я казался ему чем-то вроде внутреннего голоса, голоса собственных мыслей, он даже не осознавал, что мы существуем отдельно друг от друга, и, когда что-то указывало на это, у него начинались приступы паники. Тогда его накачали стабом… А затем случился Бунт малодушных, и ученым стало не до экспериментов.
– Пожар в зале Ускорения повредил устройство для копирования сознания, и на его восстановление понадобилось несколько лет, которые мы провели в Ожидании. Потом нас разбудили, и… Не знаю, что так подействовало на Рица, – стаб, который стер его воспоминания о моменте первого пробуждения, или же несколько лет Ожидания, но как будто что-то в его голове наконец-то встало на свое место. Тогда нас развели по разным комнатам, которые были нашпигованы камерами, и начали проводить разные тесты. Первой была проверка на расхождение – одиннадцать процентов. Какие-то тесты мы проходили вместе, какие-то – по отдельности; день, два, три, неделя, месяц – вроде все было в порядке.
– Но однажды ко мне заглянул Кондор, который уже был Стратегом. Он стал задавать мне какие-то странные вопросы, начал рассказывать про Корпус… Я слушал, кивая лишь из вежливости, все никак не понимая, зачем же ко мне пришел сам Стратег… пока он не встал спиной к камерам. Продолжая говорить про Корпус, Кондор подмигнул мне и раскрыл небольшой блокнот. «Вторая половинка в беде», – было написано на первой странице.
Пат ненадолго замолкает, опуская взгляд на пальцы, которыми он нервно вычерчивает на столешнице какие-то фигуры. Сжав руку в кулак, он кладет ее на колени.
– Оказалось, что Риц может провести отдельно от меня не больше тридцати часов, после чего у него начинается резкое снижение умственных способностей. Кондор пришел предупредить, что меня собираются отправить в какой-то спецотряд Корпуса, а Рица – поместить в Ожидание по соседству с двумя другим пострадавшими от экспериментов, и… Я не мог этого допустить, не мог потерять Рица, ведь Риц – это все, что есть у меня в этом мире. Снижение умственных способностей подделать было сложно, – почти спокойно говорит он, переведя дыхание, – тесты наверняка определили бы, что я притворяюсь. Поэтому, выждав некоторое время после визита Кондора, я стал изображать приступы агрессии. – Пат криво усмехается. – Иногда даже притворяться не приходилось – лицо ведущего ученого этого эксперимента я расквасил с большим удовольствием. После этого эксперимент признали провалившимся, нас с Рицем уже хотели вернуть в Ожидание, но Кондор настоял, чтобы нас оставили в покое. Он взял нас под свою ответственность, заранее приписав к отряду зачистки, где нам бы не понадобилось проводить много времени вдали друг от друга.
Протяжно выдохнув, Пат вновь впивается в меня больными глазами.
– Кондор спас Рица, – произносит он с расстановкой. – Он спас нас , подарил нам шанс на нормальную жизнь – так это вижу я.
– Кондор саботировал эксперимент, одобренный Советом, – так это воспримет Бенедикт, который спит и видит, как бы подорвать авторитет Стратега, – непослушными губами выговариваю я, и Пат кивает. – Черт, – выдыхаю я, обхватывая голову. – Ты не должен был заставлять Пата рассказывать мне об этом. – Я поворачиваюсь к Берту. – Он прав, это слишком опасно, и, если бы я…
– Я доверяю тебе больше, чем кому-либо, – перебивает меня он.
Эти слова вызывают у меня печальную усмешку. Берт все так же безоглядно верит в меня, но сейчас, смотря на него, я понимаю, что он стал жестче: прежний Берт не стал бы так сильно давить на Пата. Неужели это и есть то, что делает с нами возраст?
Но хуже всего то, что все было напрасно. Слова, которые Пату пришлось вымучивать из себя, лишь еще сильнее уверили меня в опасности эксперимента.
– Я знаю, что Гектор не проходил Ускорение, – заставляя свой голос звучать спокойно, сообщаю я Берту. – У него есть воспоминания о прошлом, у него есть биографическая память… Берт, передача такого объема данных могла поджарить тебе мозги! – Не выдержав, я вскакиваю на ноги.
– Арника, пожалуйста, подожди! – протягивая ко мне руки, умоляюще восклицает Берт. – Это еще не все!
– Дослушай его, – подает голос Пат.
Тяжело вздохнув, я вновь опускаюсь на стул.
– Две минуты, Берт. У тебя есть две минуты.
Выдохнув с заметным облегчением, Берт переводит свой браслет в режим отображения времени и сразу же начинает тараторить:
– После того как Кондор саботировал эксперимент, ученые отказались от метода компьютерного моделирования, решив, что он не позволяет просчитать все возможные риски. Эксперимент с Патом и Рицем был смоделирован трижды, и, согласно этим моделям, воздействие на мозг исходника должно было быть минимальным. Но Пат лишь притворялся, что он тоже зависим от Рица! Моделирование эксперимента было успешным, этот метод работал!
– Чуть… помедленнее. – Я все еще злюсь на Берта, но то, как он с опаской посматривает на свой браслет, вызывает невольную улыбку, поэтому, смягчившись, я добавляю: – Обещаю дослушать до конца.
Сделав глоток воды из моего стакана, Берт опускает взгляд.
– Ты права, от схемы «человек – человек» ведь отказались после того, как компьютерное моделирование показало, что мозг младенца не выдержит передачу сознания в полном объеме… Но я-то уже не был младенцем! Мне было девять лет – а это совершенно другой объем мозга и другая пропускная способность. Компьютерное моделирование подтвердило мое предположение: для меня прямая передача данных не представляла опасности.
Откидываясь на стуле, Берт поднимает указательный палец вверх.
– Наконец самый важный вопрос, – проговаривает он, выделяя каждое слово. – Из-за чего же у Рица возникла зависимость от Пата? Tabula rasa , – говорит он, выдержав небольшую паузу, – причина кроется именно в этом. Рицу было навязано клише, уже адаптированное восприятием Пата, и Риц даже не смог понять, что это принадлежит не ему , ведь во время Ускорения он не был способен отделить свое сознание от сознания Пата. А у нас с Гектором все было наоборот: в процессе Ускорения я четко осознавал себя и понимал, что принадлежит мне, а что – ему; понимал, где заканчиваюсь я, Берт, и где начинается Гектор. Понимал я и то, что проживаю чужую жизнь, это было как… как… – Берт умолкает, опуская мечущийся взгляд вниз. – Как запись в рендере! – внезапно восклицает он, вскидывая подбородок. – Как те записи, что тебе приносили наши ребята с тренировок! Когда ты смотрела в рендере записи от первого лица – несмотря на их достоверность, ты ведь продолжала помнить, где находишься на самом деле, верно?
«Чаще всего я предпочитала забыть об этом», – проскакивает у меня в голове, но я все равно киваю, соглашаясь со словами Берта.
– Я клянусь тебе, Арника, – проникновенно говорит Берт, – в моем Ускорении не было и десятой доли той опасности, которую ты уже успела вообразить.
– Время, – одергивает его Пат, взглянув на свой браслет.
– Но… Арника ведь сказала… – повернувшись к нему, растерянно начинает Берт.
– Да я не об этом, – обрывает его Пат и, закатив глаза, поясняет: – До обеда осталось пять минут. Будет подозрительно, если мы и в столовой не появимся.
– Впрочем… Я ведь уже закончил, – говорит Берт, поднимаясь из-за стола. – Арника… – он обращает ко мне взгляд, полный надежды, – ты ведь больше не будешь злиться на меня, правда?
О нет. Умоляющий взгляд.  Берт пустил в ход запрещенный прием.
– Правда-правда, – со вздохом отвечаю я ему. Что еще тут скажешь, когда на тебя смотрят эти блестящие глазищи? И вот как теперь на него злиться? Готова поспорить, навык умоляющего взгляда Берт приобрел еще до того, как научился говорить, и именно так ему сходили с рук все его проделки.
– Я уже говорил, что страшно скучал по тебе? – поглядывая на меня, интересуется Берт, когда мы уже подходим к столовой. Пат немного отстал от нас: хочет прийти позже, перестраховывается… Впрочем, если знать, какие секреты ему приходится хранить, это даже не кажется странным.
– Я скучала по тебе гораздо больше, – отзываюсь я, переступая порог столовой. Уверившись, что я и вправду перестала сердиться, Берт позволяет себе усмешку.
– А вот и нет, – нараспев произносит он. – Я ведь скучал по тебе годами… целых тринадцать лет! Впрочем… – он заговорщически улыбается, – несколько раз ты все же появлялась в воспоминаниях Гектора.
– Погоди. – Я останавливаю Берта. – Ничего не путаешь? Я познакомилась с Гектором, когда он уже был командором.
– Это не значит, что прежде вы ни разу не встречались.
Загадочно проулыбавшись целую минуту, Берт все же рассказывает, что, когда близнецы круглосуточно работали над программой Большого зала, Виктор немного переусердствовал и на несколько дней слег с нервным истощением, поэтому Гектору и Нестору пришлось поделить его смену между собой. То время, в которое я бегала в Просвете, приходилось на смену Гектора.
– У Гектора была привычка в свободную минутку добежать через Просвет до столовой и утащить оттуда пару энергетических батончиков. – Берт изо всех сил пытается подавить смех. – А еще по ночам он предпочитал работать в пижаме, которую ему как-то в шутку подарила Валентина, – веселенькая такая пижамка, розовенькая, с персонажами из его любимого рисованного сказочного фильма.
Я невольно хихикаю, вспомнив, что в прошлый раз, видимо, не желая выдавать секрет Гектора, Берт приписал любовь к сказкам Нестору.
– А тут ты, – Берт понижает голос, – по Просвету бегаешь. Не мог же Гектор появиться перед тобой в таком виде… ой!
Гектор, незаметно подошедший со спины, отвешивает Берту легкий подзатыльник.
– Это определенно не то, о чем стоит рассказывать девушке, Берт. Да и вообще кому-либо. – Командор поворачивается ко мне. – Курсант Арника, – подчеркнуто степенно приветствует он меня, кивая.
– Командор Гектор, – откликаюсь я, призвав на помощь самое серьезное выражение лица.
– Приношу свои извинения за неловкость этого момента. Честное слово, – Гектор переходит на свистящий шепот, – его манеры – не от меня.
Меня хватает лишь на половину минуты. За это время Гектор успевает покинуть столовую, но мой хохот наверняка слышен и за ее пределами.

#Глава 6

– Убеди меня, что ты в хорошей форме. – С этими словами Кондор выставляет против меня двух рослых курсантов. Оба из отряда Финна; я часто встречалась с ними на тренировках. Тот, который пониже, довольно сильный противник – не раз доставался мне в качестве партнера по спаррингу. Не сразу, но мне даже удается вспомнить его имя – Амос. Второго курсанта я знаю хуже, но что-то мне подсказывает, что он вряд ли в чем-то уступает Амосу.
Впрочем, Кондор никогда не церемонился со мной.
– Учти, что танцевать эти ребята, увы, не умеют. – Эта фраза, произнесенная Кондором с некоторой ехидцей, заставляет курсантов обменяться недоумевающими взглядами. – Сегодня отрабатываем бой в условиях ограниченного пространства, поэтому ваш тренировочный зал находится в коридоре, который ведет к лифту. – Стратег дважды хлопает в ладоши. – На исходную!
Мне необходимо прорваться к лифту, преодолев препятствие в виде двух противников. Коридор кажется не таким уж и большим, шагов в десять-пятнадцать длиной, но, когда понимаешь, что за каждый шаг придется сражаться… Раньше я предпочла бы как следует вымотать своего соперника перед тем, как перейти в наступление. Неплохая стратегия, вот только я все еще не могу полагаться на собственную выносливость, а противник в большинстве… я проиграю, как только начну выдыхаться.
Значит, сражение должно закончиться как можно быстрее.
Мне удается одержать верх лишь за счет скорости реакции и недостатка, который в узком коридоре превратился в мое главное преимущество: то, что я мелкая, предполагает, что я не могу обладать той же силой, которая есть у высокого и тяжелого противника… но чем меньше поле боя, тем важнее становится способность быстро маневрировать. Я побеждаю, сделав пространство своим союзником, который принимает на себя часть удара и создает моему противнику серьезные неудобства, позволяя сберечь силы, чтобы добраться до конца коридора.
Отпустив курсантов, Кондор поворачивается ко мне.
– Хороший бой, – говорит он, но в его голосе я слышу настороженность. Щурясь, он рассматривает меня изучающим взглядом, под которым мне становится не по себе.
– Что-то не так? – спрашиваю я, машинально скрещивая руки на груди.
Неопределенно пожимая плечами, Кондор берет в руки планшет, активируя голограф. Видимо, на потолке коридора был закреплен голосканер: передо мной отрисовываются три полупрозрачные фигурки размером с ладонь, которые сражаются в узком прямоугольнике. Закусив губу, я наблюдаю за своей миниатюрной голограммной копией. Да, со стороны это сражение выглядит неплохо, и я даже смогла одержать верх, вот только в условиях реального боя эта промежуточная победа стала бы поражением. На нее ушли все мои силы. Цель достигнута, я прорвалась к лифту, – но если бы меня там поджидал еще один враг, я не смогла бы дать ему отпор, легла бы с пары ударов…
– Ты недовольна боем. – Кондор не спрашивает, утверждает, однако в его голосе все же проскальзывает удивление. – Вот ты и скажи мне, курсант Арника, что же здесь не так ?
Ни за что. Я не хочу развеивать его убежденность в том, что увиденный им бой был хорошим, поэтому ограничиваюсь лишь короткой фразой:
– Раньше я была быстрее.
– Соглашусь. – Кондор кивает. – Но знаешь, что самое интересное? Дерешься ты даже лучше, чем прежде.
Может, Кондор все-таки слукавил, сказав, что бой показался ему хорошим? Неужели на самом деле все было настолько  плохо, что теперь он пытается меня хоть как-то приободрить?
– Это все танцы, – скептически хмыкнув, говорю я.
– О, нет-нет-нет. – Кондор качает головой, прищуренным взглядом продолжая наблюдать за мной. – Меньше всего то, что я увидел в этом коридоре, было похоже на танец. Ты показала иную манеру боя, которая лишь отдаленно напоминает то, что было свойственно тебе прежде. Да, согласно сканированию, твои движения сейчас немного медленнее, но знаешь, что видят мои глаза? Ты двигаешься гораздо увереннее; изящество, с которым ты сражалась прежде, исчезло, сменившись резкостью, четкостью…
– Изящество?
Кондор криво усмехается.
– Прежде твоя техника выглядела слишком… показательно. Как будто был какой-то сторонний наблюдатель, которого ты пыталась впечатлить. Но теперь это ушло, сделав твою манеру боя более эффективной… Ты что, тренировалась с кем-то еще? – с подозрением спрашивает он.
– Физиотерапия, стрельба и танцы, – перечисляю я, загибая пальцы. Звучит немного нервно. – Больше у меня не было никаких занятий.
Кондор недоверчиво хмыкает, явно не веря моим словам.
– От кого же тогда ты могла перенять манеру боя? Она ведь не стала хуже из-за простоя в тренировках, нет, она теперь другая… Другим стал сам характер движения. Все те же приемы, но комбинируешь ты их уже иначе – никогда еще не видел у тебя такой стремительно-агрессивной защиты. – Он скрещивает руки на груди. – Как же ты можешь объяснить то, что я вижу теперь? Как ты объясняешь это самой себе?
– Может, стоить продолжить тренировку? – выпаливаю я, на что Кондор реагирует поднятой бровью.
– Вижу, ответ у тебя уже есть. – Он, как и всегда, проницателен. – Но делиться ты им почему-то не хочешь.
– Не думаю, что вы захотите это слушать, – вздохнув, честно признаюсь я. – Я… я ведь не умею говорить так, как вы; говорить о чем-то важном… Мне приходится перебрать слишком много пустых и глупых слов, чтобы найти нужные.
– Разве не в этом заключается искренность? – Кондор невесело улыбается. – С возвращением Бенедикта в моем окружении ее с каждым днем становится все меньше и меньше. – Он тяжело вздыхает. – Со всех сторон меня обложил, гад ползучий…
Я опускаю взгляд, прислушиваясь к себе. Кажется, мысль о том, чтобы поделиться тем, что творится в моей голове, больше не вызывает такого волнения, как при разговоре с Виктором; почему-то я не боюсь того, что Кондор может как-то неправильно меня понять или же начать думать обо мне хуже, чем прежде… Хорошо это или плохо?
– Настаивать не буду, – слышу я голос Кондора, но, даже не видя его лица, я знаю, чувствую, что мое молчание его все-таки задело.
– Мне кажется… – начинаю я, садясь на скамью, где лежат мои вещи. Кондор присаживается рядом. – Все, что есть в человеке, напрямую зависит от того, что происходит здесь. – Я постукиваю пальцем по виску. – Отсюда начинаются все изменения, и… – замолкаю, вдруг потеряв мысль.
Дежавю. У меня уже был важный разговор с Кондором на этой же скамье, но теперь мы поменялись местами.
И именно сейчас я наконец-то осознаю, что Берт был прав, что я – человек Кондора, окончательно и бесповоротно.
– Продолжай, – слышу я голос Стратега. – Что же подтолкнуло тебя к изменениям?
– Изменения не всегда начинаются с толчка, – медленно говорю я. – На самом деле… мне кажется, что человек меняется с каждым прожитым днем. Каждое событие, даже каждая мысль оставляет свой след. Вот, например, вы – вы уже не тот человек, каким были вчера, нет, вы изменились, пусть даже произошедшие изменения мизерны и незаметны. Но некоторые события оставляют ощутимый след, переворачивая все мысли и чувства, и… И мое падение на тренировке могло бы послужить таким толчком, но этого не случилось. Это событие не изменило меня, но подарило возможность осознать и принять те изменения, которые уже произошли  внутри меня… Черт. Все не так. – Я качаю головой, прикрывая лицо руками. – Простите, я… Я говорю что-то совсем не то, не о том…
Кондор слушает меня с таким вниманием, что мне становится неловко из-за сумбурности своих слов. Ему и правда не все равно . Не издавая ни единого звука, он терпеливо ждет, пока я не заговариваю вновь.
– Вы когда-нибудь замечали, что доктор Константин порой говорит о своих пациентах, как о чем-то неживом, как о… сломанных механизмах?
– По-моему, он говорит так обо всем. – В голосе Кондора звучит легкая усмешка.
– Я была сломанной, оказавшись в медблоке. – Я убираю руки, продолжая смотреть перед собой. – Берт… Он тоже был сломан, и поэтому решился пойти на Ускорение, чтобы собрать себя заново, заменив все, что сломалось, деталями из другого, очень похожего механизма. Он усовершенствовал себя, усложнил свою конструкцию – и все детали встали на свои места. Но со мной все было иначе, ведь внутри меня было так много разных деталей, что некоторые казались лишними, неуместными, они все никак не хотели встраиваться в механизм, но избавляться от них я не могла, да и не хотела… В то же время чего-то не хватало, какие-то важные детали отсутствовали, может, их даже никогда и не было… Такой механизм нельзя пересобрать, – я чувствую, как в уголках глаз почему-то начинает пощипывать, – но можно переплавить. Все та же сумма компонентов, но совершенно новая форма; я осталась прежней, но в то же время стала чем-то иным. Больше никаких лишних деталей и никаких пустот – все слилось воедино, все встало на свои места… Оказавшись в медблоке, я смогла увидеть, осознать и принять все те изменения, что накопились внутри меня за то время, что я не прислушивалась к себе.
Бросив взгляд на Кондора, я вижу на его лице задумчивость.
– Извините. Я же предупреждала, – я невольно улыбаюсь, – слишком много слов.
– Но ни одно из них не было пустым. – Кондор пристально смотрит на меня. – Хорошие слова, пташка. Хорошо говоришь, складно. – Опуская взгляд, он легко усмехается, и в этой усмешке нет ни капли той саркастичной, язвительной кривизны, которая обычно ей присуща. – Вот, еще одним камнем на душе полегчало, – замечает Стратег. – Я ведь знаю, на что способна изоляция, поэтому думал, что после того, как я не смог отозвать приказ, закрывший тебя в медблоке… Ты и разговаривать-то со мной не пожелаешь.
Я смотрю на Кондора, с трудом сдерживая прерывистый вздох, который рвется из груди, вновь задаваясь вопросом: с какой же тяжестью на душе ему приходится жить? Сколько их, этих камней?
– То, что ты сейчас сказала… Это действительно может быть объяснением – если ты стала иначе воспринимать себя и все то, что тебя окружает, то и манера боя не могла остаться прежней, – заключает Кондор, поднимаясь со скамьи.
Вот как Кондору это удается? Только что он уместил в одну фразу то, для чего я так и не смогла найти слова. Восприятие ; Кондор попал в точку – изменилось именно мое восприятие, восприятие всего .
– Весь вечер сидеть здесь собралась? – наклоняя голову, интересуется он. – Поднимайся и бери пистолет.
Многочасовые тренировки с динамическими мишенями на стрельбище дали результат: стрелять я стала гораздо лучше, но Кондор решается признать это только после того, как я, перезаряжаясь на ходу, отстреливаю три магазина, допустив лишь два промаха.
– Перейдем к ножам, – говорит он, забирая у меня пистолет и протягивая вместо него тренировочный нож. Хоть этот нож и похож на настоящий, им нельзя ранить: лезвие, сделанное из какого-то странного пластика, способно лишь испачкать одежду. Режущий удар оставляет красный след, а при колющем ударе лезвие частично уходит в рукоять, после чего на коже или же на ткани остается небольшая оранжевая полоса. Я вдавливаю острие ножа в ладонь, проверяя, работает ли механизм – оттого что нож пластиковый, безболезненными колющие удары все же не становятся. Пауле на прошлой неделе достался сломанный тренировочный нож, а мне – не самые приятные ощущения.
– Хват. Закрытая стойка, – отрывисто командует Стратег, делая шаг назад. – Атакуй.
– Что… вас ? – Оторопев от неожиданности приказа, я даже опускаю руку, в которой зажат нож.
– Стойка! – предупреждающе восклицает Кондор, и я поспешно возвращаюсь в прежнее положение. – Чем же я тебе не противник? – спрашивает он, проверяя на своей ладони механизм второго ножа.
До сих пор мне еще не приходилось сражаться со Стратегом. Во время наших тренировок он выставлял против меня других курсантов, капралов, однажды даже командоров, – но никогда не брал в руки шест и не вставал на маты самолично.
Сорок-сколько там лет Кондору?
Легкость и скорость, горящие глаза – в бою Кондор молодеет на годы, если не на десятилетия. Сильный и быстрый, слишком быстрый; кажется, он вознамерился продемонстрировать на мне все возможные приемы ножевого боя, и все, что я могу, – лишь пятиться, пытаясь хоть как-то дать отпор, поэтому за время поединка, который начался в середине зала, Кондор успевает загнать меня почти к самому выходу из него.
Отдышавшись, я осматриваю отметины, оставленные на мне тренировочным ножом, и пытаюсь прикинуть, сколько смертельных ранений мне нанес Кондор. Похоже, он успел убить меня четыре раза как минимум.
– Не забудь, как все начиналось, – слышу я голос Кондора. – Резаная рана на шее, – поясняет он. – Будь это реальный бой, ты бы покинула мир живых еще десять минут назад.
Я еще и горло позволила себе перерезать. Замечательно.
Минуточку…
Вскинув голову, я смотрю на немногочисленные отметины на Кондоре, оставленные моим тренировочным ножом.
– Будь это реальный бой, – проговариваю я, невольно расплываясь в довольной улыбке, – вы бы не успели нанести тот удар.
– Это еще почему? – с любопытством в голосе интересуется он.
– Из-за артериального кровотечения. Второй удар, который вы пропустили. – Я показываю на светлую футболку Кондора, где над подмышечной впадиной виднеется тонкая оранжевая полоска. – Двойной колющий удар снизу. Я же перебила вам подключичную артерию!
– Впервые вижу, чтобы этому так радовались, – хмыкнув, замечает Кондор.
– Смотрите! – восклицаю я, показывая свои руки. – До этого удара вы лишь успели скользнуть ножом по ребрам, едва коснувшись, и покромсать мне предплечья… но нужно учесть, что тут, на этом месте, – я провожу ладонью по «израненному» предплечью, – в нашей форме есть жесткий щиток, и с другой стороны тоже. Из серьезных ранений здесь – возможно, перерезанные сухожилия на левом запястье, – я демонстрирую Кондору жирную красную линию, – но свой удар я нанесла правой. С такой раной вы не смогли бы продолжить бой.
– Вот и покрасовался. – Стратег хмыкает. – Увлекся техникой – и истек кровью. – Он задумчиво покачивает головой. – Должен признать, ты права, в этом бою я умер первым… Думаю, на этом наши занятия заканчиваются, – ровно говорит он, убирая матерчатой салфеткой следы от ножа.
Смысл его слов я осознаю не сразу.
Почему?! Неужели… неужели я опять что-то сделала не так? Это… это из-за того, как закончился бой?
Заметив мое смятение, Кондор усмехается, откладывая на скамью испачканную салфетку.
– Продолжай работать над выносливостью и тренироваться в стрельбе, ведь стрелять ты все же могла бы и получше, не скромничай, – с непривычной мягкостью говорит он. – Этот зал закреплен за тобой на следующие десять дней, и на это время я дал тебе доступ ко всему, что тут есть. Потренируй Берта, потому что сейчас ваш умник способен выстоять лишь против Гектора… и то лишь по причине предсказуемости своего противника.
– А… А что же потом? – нерешительно спрашиваю я.
– Уверен, ты найдешь, чем заняться. Готовьтесь к финальному испытанию и даже не вздумайте подвести одного из лучших капралов своими низкими оценками – Солара, конечно, девчонка крепкая, но что-то исхудала она заметно в последнее время, нервничает сильно. Того и гляди, только голос от вашего капрала и останется… – Рассеянно потрепав меня по плечу, Кондор вновь становится серьезным. – Сражайтесь и побеждайте. Твой отряд не должен вылететь на Второй круг, – говорит он, глядя мне в глаза. – Металл уже застыл, пташка. Мне нужны такие люди, как ты.

* * *

– Ничего себе… – заметив меня, с растерянностью говорит Берт. Помня о том, что в коридорах этого уровня можно и заблудиться, я решила встретить его у лифта, чтобы показать дорогу.
– Я сначала подумал, что в моем расписании какая-то ошибка, – признается он, когда мы заходим в зал. – Это Кондор назначил тебя моим куратором, верно? – Увидев мой кивок, Берт широко улыбается. – Кажется, он рассчитывает на то, что ты однажды наденешь форму капрала.
Странное предположение.
– С чего ты взял? – интересуюсь я.
– Капралом может стать только тот, у кого есть опыт кураторства, – хитро сощурившись, поясняет мой друг. – Обычно кураторы бывают только у рекрутов… но если уж сам Стратег считает, что мне необходим куратор, то кто я такой, чтобы возражать? – Берт подмигивает, продолжая улыбаться, но, как только он замечает расстеленный на полу тонкий мат, его лицо приобретает озадаченное выражение. – Мы что… И вправду будем тренироваться?
– Ага, – коротко отвечаю я, расшнуровывая ботинки. – Что-то не так?
– Арника, я ведь думал… – Берт тяжело вздыхает. – Я так не могу. Ты ведь все еще не восстановилась.
– Это простая тренировка, – говорю я, но Берт качает головой, скрещивая руки на груди. – Приказ Стратега, – напоминаю я, но даже это не заставляет Берта сдвинуться с места. Упрямец.
– Ладно. – Я пожимаю плечами, беру со стойки один из шестов и протягиваю его Берту. – Всего лишь один удар.
– Серьезно? – Нервный смешок. – Теперь ты предлагаешь мне атаковать безоружного?
Я становлюсь напротив Берта.
– Попробуй меня ударить, – с расстановкой проговариваю я, глядя ему в глаза. – Ударишь – и тренировка закончится.
Берт принимает шест, и недоверие в его взгляде сменяется любопытством. Шагнув назад, он делает несколько пробных замахов, удерживая зрительный контакт. Медленный шаг вперед, еще один…
Мгновение – и шест оказывается в моих руках; я держу его у шеи Берта.
– Противник, который владеет оружием лучше тебя, никогда не будет безоружным. – Вернув шест на стойку, я поворачиваюсь к Берту, который смотрит на меня, растерянно хлопая ресницами. – Тренировки с Гектором не идут тебе на пользу, – смягчив голос, поясняю я, – потому что он не может дать тебе ничего нового.
Берт прерывисто вздыхает.
– Я не понимаю, почему все это мне так тяжело дается. – Его голос звучит расстроенно. – Даже со знаниями Гектора у меня нет таких проблем, как с его навыками… а я-то предполагал, что все будет наоборот. – Еще один вздох.
– Ты все еще не сделал это тело своим. – Замечая, как брови Берта поднимаются в удивлении, я поясняю: – Проблемы с координацией. Ты не чувствуешь баланс собственного тела, продолжая опираться на те ощущения, которые достались тебе вместе с телесным опытом Гектора.
– Я понял, к чему ты клонишь, – задумчиво говорит Берт. – Я ведь немного выше Гектора. Выходит, это из-за разницы в росте… да и в пропорциях тела наверняка тоже разница есть…
– Именно поэтому ты не можешь вот так, с ходу, пользоваться мышечной памятью Гектора так же хорошо, как он сам. Тебе нужно работать над балансом. Снимай обувь, и вперед, на маты, – строго говорю я.
Берт, не двигаясь, пристально смотрит на меня.
– А из тебя ведь и правда может выйти хороший капрал, – тихо замечает он. Оставив ботинки у скамьи, он выходит на маты. – О великий мастер, поделитесь со мной светом своей мудрости, – переходя на шутливый тон, скороговоркой говорит Берт, отвешивая поклон. – Научите меня сражаться так, как сражаетесь вы.
– Мой юный друг, – вскинув подбородок, с пафосом произношу я, – лишь обретя баланс, ты сможешь открыть для себя все секреты мастерства. Перед тем как переходить к искусству боя, искусство падения должен ты освоить. Мы начнем с основ. – Я возвращаюсь к привычному голосу. – Вот увидишь, после второго десятка падений ты начнешь чувствовать свое тело совсем иначе.
– Не сомневаюсь, – настороженно бормочет Берт. – Хорошо, что у меня теперь есть профиль Совместимости.

Часть четвертая
Статус: обучение завершено. Подготовка к финальному испытанию

#Глава 1

С каждым новым днем приближается финальное испытание, и напряжение, что царит на уровнях Корпуса, становится все ощутимее. Профайлеров здесь как будто стало еще больше, и уже появляются курсанты, которые прошли Подтверждение. Одним из первых Подтвержденных нашего набора стал Юн. Выглядело это довольно странно: мы сидели в столовой, завтракали, как вдруг в метре от нашего стола остановился профайлер, затем к нему подошел еще один, и еще – а потом они одновременно подняли руки, указывая на Юна.
А Юн лишь кивнул им в ответ.
Тогда, глядя на него, я поняла, что и без Подтверждения знала, что он способен отобрать жизнь, если придется.
Если можно быть готовым к войне, то Юн к ней готов уже очень давно.
Смогу ли я когда-нибудь разделить с ним эту готовность? Я чувствую, как профайлеры присматриваются, прислушиваются ко мне. Бесцеремонное вторжение ненастроенного профайлера в мое спящее сознание не прошло бесследно – столь сильное, явное ощущение присутствия кого-то чужого в моей голове отпечаталось в памяти навсегда, и теперь я узнаю его даже в самых слабых проявлениях.
Вот и сейчас, идя по коридору, я чувствую легкую щекотку в висках: наверняка среди идущих позади людей есть седовласый.
Даже в вечерние часы в тренировочных залах не протолкнуться: теперь здесь занимаются не только курсанты, но и капралы, которым тоже вскоре предстоит подняться на поверхность. Кондор завершил занятия не только со мной, но и с группами Совместимых курсантов, поэтому я больше не могу тренироваться на стрельбище в гордом одиночестве, впрочем, мне больше незачем прятаться. Часы тренировок дали результат – сейчас я действительно неплохо стреляю.
Окинув зал взглядом, я замечаю Клода и Паулу. Они тренируются в самом дальнем от меня секторе, поэтому, лишь подойдя ближе, я понимаю, что на скамье рядом с этим сектором уже сидит Солара. Услышав мои шаги, капрал двигается, позволяя мне сесть рядом.
– Ты только посмотри на них, – говорит она вместо приветствия, не сводя взгляда с Паулы и Клода.
Паула и Клод выбрали самый сложный сценарий, что есть на стрельбище, – сценарий засады, в котором на них двоих приходится едва ли не два десятка противников. То, как они взаимодействуют, как сражаются вместе… Паула никогда не была особо сильным курсантом, но эта Паула , которую я сейчас вижу рядом с Клодом, выглядит действительно устрашающе. Не хотела бы я быть тем, кому придется противостоять такой Пауле  на поле боя. Они с Клодом почти не обмениваются между собой сигналами, но это не мешает им действовать быстро и слаженно, словно предугадывая движения друг друга.
– Спиной к спине – и хоть против всего мира… – слышу я рядом с собой тихий, отстраненный голос и, лишь повернувшись, понимаю, что он принадлежит Соларе. Взглянув на нее, я замечаю, что в ее глазах блестят слезы. – Мы ведь когда-то были такими же.
Финн. Она говорит про капрала Финна.
– Может… может, даже немного лучше. – Подрагивающие губы расходятся в улыбке, по щеке скатывается слезинка, а немигающий взгляд все так же направлен на Паулу и Клода. Я вижу, как больно ей смотреть, – но и оторваться от них она не может.
– И что же произошло? – спрашиваю с осторожностью, понимая, что, скорее всего, Солара сейчас взорвется, накричит на меня, даст хоть какой-то выход своим эмоциям, после чего ей станет легче…
Меньше всего я ожидала, что Солара ответит на мой вопрос.
– Мы были счастливы. – Она почти шепчет. – Но однажды все это… просто… исчезло. – Она прерывисто вздыхает. – Мы хотели стать семьей, хотели пожениться, чтобы жить вместе, и я ведь даже собиралась взять фамилию Финна, когда мы вернемся в Арголис… хотя моя звучит гораздо лучше. – Еще одна дрожащая улыбка. – И вот, держась за руки, мы заявились к регистратору, собираясь принести друг другу клятвы и надеть кольца. В болезни и в здравии, и все такое. – Солара взмахивает рукой. – Вот только мы не знали, что клятвы придется приносить перед лицом Справедливости, а нашим регистратором окажется девушка, которая еще в Школе Финну прохода не давала. – Она язвительно хмыкает. – Поэтому она позволила себе немного… увлечься. Согласны ли вы, Финн и Солара, быть рядом друг с другом до конца ваших дней? И даже если кто-то из вас станет инвалидом войны? Готовы ли вы защищать друг друга, пусть даже ценой собственной жизни? Да, да, тысячу раз да! – забывшись, запальчиво восклицает Солара; затем она судорожно оглядывается по сторонам, будто наконец-то вспомнив, где находится.
Когда капрал вновь поворачивается ко мне, я успеваю увидеть, как нелегко ей дается возвращение контроля над своими чувствами. Но проходят лишь считаные секунды, и я вновь вижу перед собой спокойную, собранную Солару, которая с совершенно невозмутимым видом вытирает слезы со своего лица.
– И только потом, – поднимая взгляд, ровно говорит она, – только когда все эти дурацкие вопросы закончились, я поняла, что Финн не произнес ни слова.

* * *

– Сегодня ты держался гораздо увереннее, – замечаю я вслух, когда мы с Бертом выходим из лифта на своем уровне.
– Конечно же, – отзывается Берт. – На этот раз ведь даже не пришлось падать. Я всего лишь перетаптывался и размахивал ногами.
– Это называется «работа над балансом», – терпеливо поправляю я.
– Да знаю я, – он усмехается, глядя на мое недовольное лицо, – просто поддразниваю. На самом деле, – Берт приостанавливается, – я очень благодарен тебе за то, что ты со мной возишься, ведь я… – Он запинается, заметив что-то сбоку от нас. – Вот же черт! – испуганно восклицает он, пригнувшись. Повернув голову в сторону, я не нахожу ничего, что могло бы вызвать такую реакцию. Курсанты, капралы… Ничего необычного.
– Ты что… пытаешься за мной спрятаться? – пытаясь подавить смех, спрашиваю я у своего друга. – Ты уже не в том возрасте, и… и явно не в тех размерах. Берт, это больше не работает. Кого ты там увидел? – Я вновь поворачиваюсь.
– Девушка в синей форме инженера, – слышу я свистящий шепот. – Разговаривает с Валентиной.
– И что же с ней не так? – Я возвращаюсь взглядом к скрючившемуся Берту.
– Ну… – Он мнется, явно не желая говорить. – Скажем так, я поступил с ней… не очень хорошо, – нехотя выдавливает он. Вдруг на его лице проявляется явная озадаченность. – Черт тебя подери! – Выругавшись громким шепотом, Берт хлопает себя ладонью по лбу, выпрямляясь. – Гектор. Это был Гектор, – с облегчением выдыхает он.
Хмыкнув, я качаю головой. Похоже, Берту не позавидуешь.
– А знаешь, что любопытно? – Он еще раз смотрит на девушку в синем. – Я ведь очень хорошо помню ее… но только не имя. Те, кого я впервые увидел лишь в воспоминаниях Гектора, – я не могу вспомнить, как их зовут. Я узнаю их каждый раз, когда встречаю, первым делом даже порывался здороваться – но вот имен, хоть убей, не помню.
– Думаешь, это побочный эффект эксперимента? – понижая голос, спрашиваю я.
Берт пожимает плечами.
– Пат говорил, что у Рица то же самое. Наверное, это особенность Ускорения. Вот что действительно было побочным эффектом, – он задорно улыбается, – так это мои длиннющие волосы. Арника, видела бы ты мои косы!
– Косы? – переспрашиваю, невольно разделяя заразительную улыбку Берта.
– Я вышел из капсулы Ускорения с роскошными локонами. Косы почти до пола доставали, честное слово!
– Не буду спрашивать, кто тебе их заплетал. – Я больше не пытаюсь сдерживать смех. – Я и так уже слишком много знаю о командоре Гекторе.
Внезапно на нашем пути возникает невысокая темноволосая девушка в форме капрала.
– Ты, – рассерженно выдыхает она, направляя указательный палец на Берта.
– Ее имени ты тоже не помнишь? – интересуюсь я, но Берт не отвечает. Повернувшись к другу, я понимаю, что вопрос был неуместным, – Берт превратился в неподвижную статую. Кажется, он даже перестал моргать. И дышать.
– Ты! – повторяет девушка уже громче. – Как ты мог?!
– Что… что ты здесь делаешь? – Берт едва шевелит губами. – Ты же… ты должна быть в Ожидании до…
– А моему сыну должно быть девять лет, – язвительно перебивает его капрал. – Однако что же мы видим? – Поджав губы, она резко разводит руками.
Только всмотревшись в ее лицо, я осознаю, что она заметно старше нас с Бертом, – но об этом сообщают лишь мелкие, едва заметные мимические морщинки. И все равно трудно принять мысль, что передо мной стоит мать Берта, – увидев их рядом, как сейчас, можно подумать, что это брат и сестра, чья разница в возрасте совсем невелика.
«Андреа» – выбито на жетоне; на плече белеет нашивка помощника Справедливости. Набрав воздуха, Андреа шагает вперед – несомненно, для того, чтобы разразиться бурной речью, но Берт останавливает ее.
– Мама, – решительно начинает он, взяв ее за плечи. – Знаю, сейчас ты очень хочешь отругать меня так, чтобы наверстать все тринадцать лет, пропущенные тобою из-за Ускорения, но вряд ли ты сможешь сказать что-то, чего я еще не успел услышать. Честное слово, я в порядке! Не знаю, что ты уже успела услышать, но поверь мне, эксперимент не был таким опасным, как все говорят. И потом, меня уже отчитали не один раз – вот, даже Арника постаралась! – Берт поворачивается ко мне. – К слову, это Арника и она мой лучший друг, мы в одном отряде. Арника, кстати, недавно…
– Бертрам, – угрожающе говорит Андреа. – Не вздумай менять тему.
– Я же просил, не называй меня так, пожалуйста. – Скривившись, юноша показывает на свой жетон. – Берт! Видишь? Я Берт!
– А ну-ка, наклонись, – щурясь, требует Андреа. Когда Берт выполняет ее просьбу, она дает ему подзатыльник.
– То, что ты в шесть лет обошел систему защиты и поменял запись в реестре, еще ничего не значит. Я буду звать своего сына так, как назвала при рождении, и никак иначе, – рассерженно шипит капрал.
– Ты зовешь меня полным именем, только если очень-очень сильно сердишься, – потирая макушку, бормочет Берт. – Не будешь же ты сердиться на меня до конца жизни?
Где-то я это уже слышала… и видела. Злость Андреа улетучивается, стоит только Берту посмотреть на нее своим фирменным умоляющим взглядом.
– И что же мне с тобой делать? – тяжело вздохнув, спрашивает она. – Может, ты хотя бы отзовешь свою заявку на открепление от отряда зачистки?
Берт качает головой.
– Только после того, как вы с отцом сделаете то же самое.
– Ты ведь знаешь, что мы уже не можем. – Печально улыбнувшись, Андреа с неприкрытой нежностью проводит ладонью по щеке сына. – Все тот же упрямый мальчишка, – с мягким упреком шепчет она, всматриваясь в его глаза.
Прерывисто выдохнув, Берт обнимает ее. Я невольно отступаю назад, испытывая некую неловкость; я чувствую себя лишней. Но Андреа быстро отстраняется, утирая выступившие слезы.
– Мне понадобится твоя помощь. – Ее тон становится деловитым. – Это ведь ты копался в файлах зала Ускорения, верно? Я здесь из-за них. В файлах, которые ты поднял, обнаружились любопытные данные, связанные с моим последним делом, вот меня и разбудили.
– Последнее дело? – Берт хмурится. – Но того ученого ведь даже в живых уже нет. Он покончил с собой, если не ошибаюсь.
– Ученого нет, а дело есть. – Капрал безразлично пожимает плечами. – Расследование возобновили.

* * *

Слова матери Берта весь следующий день звучат в моих мыслях.
Расследование возобновили. 
Что же обнаружилось в этих старых файлах? Что-то действительно важное, в этом я не сомневаюсь, потому что по пустякам Ожидание не прерывают, для этого нужен очень весомый повод, и то, что капрал Андреа снова бодрствует, подтверждает серьезность происходящего.
На уровнях Корпуса по-прежнему слишком много профайлеров, и я пытаюсь взять под контроль свои мысли, но все попытки переключиться на что-то другое терпят провал. Уже к обеду этим размышлениям становится слишком тесно в моей голове и меня начинает мучить мигрень. Или же причина ее появления – плохой сон? Впрочем, нормально выспаться мне не позволили все те же мысли, из-за которых я проворочалась почти всю ночь не в силах сомкнуть глаз.
Воспользовавшись большим обеденным перерывом, я наспех перекусываю и, поддавшись минутному порыву, спускаюсь вниз, к Электо – почему-то с недавних пор в этом темном, холодном и безликом зале я стала чувствовать себя почти так же спокойно, как и в оранжерее. И только когда передо мной возникает голограмма Электо, я вспоминаю, что  она такое .
Немного помедлив, я все же решаюсь озвучить свою просьбу, но Электо с сожалением признает, что без выхода в систему она не в силах получить доступ к хранилищу данных зала Ускорения. Несмотря на любопытство, которое светится в ее глазах, Электо не задает лишних вопросов, за что я ей бесконечно благодарна.
Электо не может помочь, но мне все равно не хочется уходить, ведь я шла сюда даже не за помощью, а для того, чтобы вновь дать своим мыслям свободу. Неожиданностью для меня становится то, что мысли о возобновлении расследования внезапно отходят на второй план, уступая место каким-то пространным, абстрактным размышлениям, которые обычно мне не свойственны: в тысячный раз прокручивая в голове разговор, которому я стала свидетелем, я вдруг переключаюсь на Берта.
Сколько невозможного  должно было случиться, чтобы он смог пройти Ускорение? Берт сказал, что люди слишком часто помещают ярлык «невозможно» на вещи, которые всего лишь крайне маловероятны… но сколько же этих крайне маловероятных  обстоятельств понадобилось, чтобы Берт получил возможность пересобрать себя?
А сколько совпадений понадобилось, чтобы мы могли оказаться здесь, в этих бункерах? Сколько случайностей привело Кондора – одного из немногих, кому было известно про подземную часть Терраполиса, и единственного, кто знал к нему путь, – в научный центр Арголиса накануне захвата города?
– Череда невероятных совпадений и стечений обстоятельств. Это и есть жизнь, – говорит Электо, когда я, путаясь в словах, озвучиваю свои мысли в попытке объяснить, что стало причиной моего столь задумчивого вида. – Так она выглядит для человека. Такой ее сейчас вижу я, но… с точки зрения моих систем каждое событие имеет свою вероятность наступления. Когда-то давно я даже могла просчитывать эти вероятности до миллионных долей процента… – Она ненадолго замолкает. – Помнишь, я говорила об алгоритмах, что разработали Лапласы?
Что меня удивляет в Электо, так это ее искреннее восхищение человеческим умом. Об ученых Терраполиса она рассказывает взахлеб, с детским восторгом в глазах, раз за разом повторяя, что при всей сложности своих систем и при всем объеме информации, которая была ей доступна, до некоторых изобретений и открытий она бы никогда не додумалась.
Но у Электо были и собственные идеи.
Система предотвращения преступлений, в основе которой лежали алгоритмы обработки вероятностей, после своего запуска превзошла все ожидания, и эффективность ее работы натолкнула Электо на мысль о том, что, предоставив этим алгоритмам мощность всех своих систем, она сможет просчитывать возможные варианты будущего, предотвращая не только преступления, но и несчастные случаи, и даже мелкие неприятности. Но ей пришлось прождать несколько десятилетий – она получила возможность проверить свое предположение лишь тогда, когда закончилось строительство бункерного комплекса, системы которого обладали точно такой же мощностью, какой Электо располагала на поверхности.
– Когда я перебросила сюда все процессы, связанные с расчетом вероятностей… это было… Неописуемо. Системам требовалось время для подстройки и обучения, поэтому поначалу меня поглотил хаос бесконечного количества вариантов возможного будущего, которые все множились, и множились, и множились… Но когда системы заработали в полную силу, я… Увидела будущее. – Электо застенчиво улыбается. – И на моих глазах это будущее плавно переходило в настоящее: чаще всего случалось именно то, что было наиболее вероятно  по моим расчетам. Человек выходил из дома – и я уже знала, что через полтора часа, с вероятностью в девяносто пять процентов, он встретит в автобусе школьного друга, с которым не виделся более десяти лет, и тот, с вероятностью в семьдесят три процента, поздоровается принятым в их школьной компании жестом – и выплеснет на себя кофе из неплотно закрытого стакана…
– И тебе захотелось спасти беднягу от кофейного пятна?
Кивок. Бледная улыбка.
И вновь то, что я слышу в этом зале, не укладывается в моей голове. Стоило свыкнуться с мыслью, что Электо – живой  механизм, как вдруг она вот так, между прочим, сообщает: ты знаешь, Арника, а ведь когда-то я могла видеть будущее… да-да, и я управляла им по своему усмотрению.
Жаль, что сейчас Электо не способна даже добраться до хранилища данных зала Ускорения. 
Ловко манипулируя обстоятельствами, Электо снижала вероятность наступления событий с негативными последствиями. Пытаясь подсказать правильный выбор и предостеречь людей от ошибок, которые они намеревались совершить, она предпочитала оставаться незамеченной. Никто не знал, какое применение Электо нашла алгоритмам Лапласов. Никто не знал, что она вмешивается в цепи событий, меняя их, как ей казалось, в лучшую сторону.
– И ведь поначалу все шло удачно: тот, кто должен был погибнуть, оставался среди живых, а тот, кого пытались обмануть, узнавал правду… Но потом я поняла, что начинаю постепенно упускать контроль над обстоятельствами. – Говоря об этом, Электо смотрит мимо меня, куда-то в сторону. Ее зрачки двигаются, словно она читает невидимую книгу, или… или вспоминает, как просчитывала вероятности. – С каждым днем погрешность все увеличивалась, все чаще и чаще я ошибалась, порой даже в самых незначительных прогнозах. Понадобилось время, чтобы признать, что в этих ошибках есть закономерность. Мне было очень тяжело осознать, что некоторые – не все! – но некоторые события все же… неотвратимы . Большинство маловероятных обстоятельств вело именно к таким событиям, – тихо выдыхает она. – Идея предопределения всегда была за пределами моего понимания, но мне пришлось принять ее.
– Неотвратимы, – медленно повторяю я за ней. – Это слово… пугает. И много их? – Голос почему-то звучит хрипло. – Неотвратимые события – их было много?
Электо пожимает плечами.
– Кто знает? Я так и не научилась определять ведущие к ним последовательности обстоятельств, поэтому отключилась от резервных систем, отказавшись от возможности создавать масштабные вероятностные прогнозы. Я запретила себе даже заглядывать в будущее. – Печальная улыбка проступает на ее лице. – Знала, что не смогу остаться безучастной. Каждый раз, когда я вмешивалась в обстоятельства, которые вели к неотвратимому событию, каждый раз, когда я пыталась разорвать цепь – она вновь восстанавливалась, с каждым разом все более опасным и менее вероятным образом, что порождало рябь, которая приводила к ошибкам в прогнозах. Даже понимая, что рябь становится все сильнее, я все равно продолжала… – Девушка нервно сглатывает. – Я остановилась только после того, как четыре раза предотвратила смерть одной девушки, но она все равно погибла – и унесла с собой дюжину жизней. Эти люди… Ни в одной из просчитанных мною тогда вариаций будущего их жизни не должны были прерваться в тот день, – тихо заканчивает она, поднимая взгляд.
Голова идет кругом. Предопределение, неотвратимые события – такие вопросы, вопросы о порядке вещей,  всегда казались мне слишком сложными и… бессмысленными? Они лишь вызывают головную боль. Пытаюсь я понять, как устроен этот мир или же нет, – это не имеет значения, ведь ничего не меняется, порядок вещей  остается прежним, в то время как я остаюсь его частью.
Но Электо удалось побывать за его пределами.
– И… ты больше никогда не вмешивалась в чужие судьбы? – осторожно интересуюсь спустя несколько минут, проведенных в молчании.
– Чужие? – Электо вздыхает. Печальная улыбка, что так и застыла на ее лице, преображается, теплея. – Арника… Эти судьбы никогда не были для меня чужими. Поэтому, когда мне, к примеру, казалось, что у милого художника из южной части Терраполиса очень много общего с очаровательной певицей из юго-восточной части города… Я позволяла себе подстроить обстоятельства так, что их пути пересекались. Но это нельзя назвать вмешательством, ведь я больше не пыталась одержать верх над предопределением, – отказавшись от просчета вероятностей, я и сама стала его инструментом. Всего лишь заботливый друг, что знакомит двух человек, которые, по его мнению, подходят друг другу.
Я невольно улыбаюсь, вдруг представив на месте Электо Паулу: та очень любит сводничать и постоянно порывается познакомить Альму с «очень хорошим другом Клода» или с «тем красавчиком-инженером, с которым я училась в Школе; он как раз про тебя на днях спрашивал». Ох, если бы в распоряжении Паулы был трехмиллионный город…
– Я потратила больше года на изучение прогностических ошибок. – Голос Электо врывается в мои мысли. – Мы живем в самой лучшей версии мира – это все, что я смогла понять.
– Это?!  – вырывается из меня скептический возглас. – Это и есть лучшая версия мира? Подожди… То есть ты пытаешься сказать, что все, что ни делается, – все к лучшему ?
Даже мысль о том, что мой жизненный путь может быть предопределен заранее, не вызвала у меня такого возмущения.
– Не в частностях, но в целом – всегда к лучшему, – с непоколебимой уверенностью отвечает Электо. – Поэтому нет смысла возвращаться к событиям в прошлом, размышляя, как было бы прекрасно, если бы не … Альтернативный путь привел бы к худшему исходу.
– Допустим. Тогда скажи мне, – я упрямо скрещиваю руки на груди, – войны – это тоже к лучшему? Электо, неужели гибель Терраполиса – тоже к лучшему ? Какая здесь могла быть альтернатива, которая еще хуже? – запальчиво восклицаю я – и сразу же жалею, что позволила прозвучать таким жестоким словам.
Но Электо лишь смотрит на меня, и в ее взгляде, наполненном глубокой печалью, я впервые вижу отражение прожитого ею века.
– Гибель всего человечества, – тихо говорит она.

#Глава 2

Учебные курсы закончились уже давно, а теперь и обязательные тренировки одна за другой исчезают из расписания, освобождая все больше времени для самостоятельных тренировок. Но понимание того, что обучение в Корпусе подходит к концу, настигает меня лишь тогда, когда, зайдя в общую комнату, я обнаруживаю Юна, который осторожно разворачивает на столе скрученный в рулон длинный лист сероватой бумаги.
– Сводная таблица наших результатов. – Юн кивком приглашает присоединиться, и, придвинув стул, я сажусь рядом. Судя по тому, что в таблице есть аккуратно зачеркнутая строчка с именем Никопол, Юн вел эту таблицу с самых первых дней. Приглядевшись, я понимаю, что, когда Берт убедил всех, что переводится к научникам, Юн вычеркнул из таблицы и его имя. Позже он стер эту линию, но ее след все еще можно заметить.
Мое имя Юн не трогал. Он верил, что я вернусь в отряд. От этой мысли на душе теплеет.
– Это еще не окончательный вариант, – сухо говорит он, не подозревая о том, что творится у меня в голове, – но уже можно увидеть общую картину. Хотя… Подожди-ка. – Хмурясь, он наклоняется над таблицей, внося в нее еще несколько пометок.
Дверь хлопает, впуская Берта, который подкидывает на ладони небольшое красное яблоко.
– Что рассматриваем? – с любопытством спрашивает он, обходя нас. Надкусывая яблоко, он заглядывает в таблицу через мое плечо. – О, это наши результаты? Твоя работа, Юн?
Юн кивает.
– Хороший почерк. – Берт выпрямляется. – Но ты зря потратил время. Нужно было просто спросить Берта. – Он широко улыбается. – И Берт, который позавчера посмотрел статистику отрядов через аккаунт капрала, что так удачно приходится ему матерью, сказал бы тебе, что наш отряд на пятом месте по самому слабому курсанту и на третьем месте в рейтинге по общей сумме баллов. – Берт вновь с хрустом вгрызается в яблоко.
Юн свирепо смотрит на Берта. Потом на свою метровую таблицу. Потом опять на Берта.
– Я тебя сейчас пристукну, – решительно заявляет он, и карандаш, зажатый в его пальцах, ломается с жалобным хрустом.
– Эй! – отпрянув, восклицает Берт, предупреждающе выставляя перед собой руки. – Почему меня постоянно кто-то хочет ударить?
– Как будто сам не знаешь, – хмыкнув, говорит Альма, выходя из женской части казармы. – Порой ты просто невыносим.
– Кстати, про удары: у нас с тобой спарринг после обеда, – напоминаю я Берту. – Двухчасовой.
Застонав, Берт обреченно опускает голову.
– А как все было просто, когда тебе было девять, верно? – Ехидно улыбаясь, Альма треплет Берта по волосам.
– Пятое и третье… Это ведь прямая дорога на Второй круг. – После этих тихих слов Юна в общей комнате воцаряется тишина. – С пятым местом мы уже ничего не можем поделать, – говорит он, и я прикрываю глаза.
Согласно статистике, самый слабый курсант отряда – это я. Нет, даже не так – согласно статистике , в рейтинге курсантов этого набора я занимаю второе место с конца; есть лишь один бедняга, чья индивидуальная сумма баллов еще ниже, чем у меня. Я успешно сдала все промежуточные экзамены, но даже это почти никак не улучшило ситуацию: за два месяца, проведенных в медблоке, я пропустила слишком много групповых тренировок, на которых остальные курсанты получали дополнительные баллы, и их мне уже никак не возместить.
Проклятье! Это глупо. Почему пропущенные тренировки влияют на итоговую оценку куда больше, чем мои навыки?
Впрочем…
Вернувшись к началу таблицы Юна, я понимаю, что и низкие баллы на первых порах обучения тоже сыграли свою роль. Но какое значение имеют все эти старые оценки по стрельбе, если на последнем стрелковом зачете я набрала девяносто два балла из ста? Второй результат по отряду, между прочим!
Несправедливо. Но это не та несправедливость, с которой можно было бы бороться, – вряд ли мы сможем изменить методы оценивания, поэтому надо сосредоточиться на том, что в наших силах.
– Что по общей сумме? – спрашивает Юн, устало потирая глаза. – Большой разрыв со вторым местом?
Мы все еще можем избежать Второго круга. Если наш отряд поднимется всего лишь на одну строчку в рейтинге по общей сумме баллов, мои индивидуальные баллы потеряют значение.
– Ощутимый. – Берт вздыхает. – Теперь все зависит от финального испытания.
– Но… шанс ведь есть? – с надеждой в голосе спрашиваю я. – Мы можем попасть в двойку самых сильных отрядов, если победим?
Альма и Юн переглядываются.
– Финальное испытание, каким оно стало в последние годы… – Альма с сожалением качает головой. – Арника, теперь оно даже не подразумевает возможности победить . Нам придется сразиться с капралами, с людьми, которые нас обучали и знают, на что способен каждый из нас. Но дело даже не в этом. У них – крепкая, сработанная команда, которая уже десятки раз поднималась на поверхность, в то время как большинство из нас окажется там впервые.
– К тому же это капралы готовят территорию для финальных испытаний. Каждый сектор они успевают изучить вдоль и поперек, – добавляет Юн, задумчиво постукивая обломком карандаша по столу. – У нас же будет лишь карта Терраполиса времен его процветания. Если достанется сектор в разрушенной части города – считай, идти придется вслепую.
Сначала мне показалось, что Альма преувеличивает, но слова Юна убеждают меня в ее правоте: условия финального испытания изначально проигрышны.
– В чем тогда смысл испытания, в котором невозможно победить? – Я опускаю подбородок на сложенные руки.
– Показать, что мы хорошая команда, – отвечает мне Берт. – А если кому-то из нас еще и капрала удастся подстрелить, то это вообще невероятное везение и море дополнительных баллов для каждого члена отряда.
– Не всегда, – вдруг перебивает его Альма. – Помнишь, как Закар оказался на Втором круге? – хмурясь, спрашивает она, и Берт мрачнеет лицом, но все равно кивает в ответ. – Отряд Закара отказался от объединения, потому что жребий определил им в союзники самый слабый отряд, – Альма поворачивается к нам с Юном, – как раз тот, в котором были мы с Никопол. – Она печально усмехается. – Они подстрелили троих капралов в одиночку, что сразу же привело их на первое место в рейтинге по общей сумме баллов. А потом выяснилось, что один из курсантов перед тем, как подстрелить капрала, вышел за периметр сектора, чтобы пройти более безопасным путем. Отряду Закара аннулировали баллы за финальное испытание, и всей дружной компанией мы отправились на Второй круг. – Девушка хмыкает. – Нико долго злорадствовала по поводу того, что правила оказались гораздо важнее количества убитых капралов… Впрочем, это не помешало ей позже спеться с Закаром и его окружением.
Альма замолкает, и, даже не обладая умением читать мысли, я знаю, о чем сейчас думают все в этой комнате. Жеребьевка состоится уже через три дня, и, если нам в союзники достанется отряд, в котором Макс и Никопол…
Они найдут способ отомстить за Закара.

* * *

По пути на уровень Кондора я в очередной раз думаю о том, как бы выспросить у Берта, не знает ли он, как продвигается дело его матери? Пока что с его слов мне известно лишь то, что Андреа все еще не вернулась в Ожидание, расследование продолжается… Но если я начну расспрашивать о подробностях, то Берт сразу же поймет, что за этим стоит что-то большее, чем обычное любопытство. Он слишком хорошо меня знает.
Берт всегда доверял мне, доверял даже больше, чем следовало бы, – поэтому мне так странно, так непривычно, так… неприятно  размышлять о том, как бы скрыть от него что-то, поэтому я снова и снова возвращаюсь к мысли о том, чтобы рассказать ему обо всем, начиная с казни ученого.
«Я спрятал твой секрет».
Секреты – это вызов для Берта. Я не сомневаюсь в том, что Берт сможет отыскать спрятанный секрет, о чем бы ни шла речь… но как я могу обратиться к нему, если не представляю, с чем нам придется столкнуться? Какие последствия может повлечь за собой раскрытие этого секрета, будь он неладен? Какими эти последствия будут для меня?
– Ты хмуришься, – говорит Берт, встречая меня у лифта. Вдруг, сощурившись, он всматривается в мое лицо. – Ты недавно с Виктором разговаривала, не так ли?
Неожиданность вопроса сбивает с толку. Как Берт узнал про Виктора? Он прав, мы действительно виделись после завтрака… Берт немного наклоняется, продолжая пристально рассматривать мое лицо, поэтому я считаю нужным сказать:
– Виктор никак не связан с тем, что я хмурюсь.
– Еще как связан. – Берт почему-то широко улыбается. – Ты же хмуришься в точности, как он… вот, а теперь ты удивленно вскинула левую бровь! Это же бровь Юна! – триумфально восклицает он.
– А правая бровь тогда чья? – скептически интересуюсь я, но вопрос остается без ответа.
– Я уже давно это за тобой заметил, – сообщает Берт, когда мы выходим к залу. – Ты пришла в наш отряд, и мне стало любопытно, как тебе удается читать лица, вот я и начал присматриваться к людям. Со временем я понял, что у каждого есть какие-то особенные, характерные жесты, и их достаточно много… – Переступив порог зала, он замолкает, впрочем, ненадолго: – …Но только не у тебя, – заканчивает он прерванную фразу. – Ты лишь перенимаешь характерные черты тех, с кем общаешься. Когда ты только вышла из медблока, в тебе было слишком много доктора Константина, ты даже говорила с похожими интонациями. Прямо сейчас ты едва заметно улыбаешься задумчивой полуулыбкой Рица; когда слышишь что-то забавное – улыбаешься Паулой, а иногда на твоем лице можно увидеть и кривую улыбку Кондора…
Я отворачиваюсь к стойке с шестами, делая вид, что выбираю себе оружие. Как долго Берту пришлось наблюдать за мной, чтобы заметить это?
– Это хорошо или плохо? – вырывается у меня.
Берт пожимает плечами.
– Отличное качество для диверсанта, – спокойно говорит он. – Отзеркаливая поведение, ты вызываешь у своего собеседника доверие на подсознательном уровне.
Я не впервые слышу об этом, что-то похожее нам говорили на занятиях для…
Вот же черт.
«Расследование возобновили», – сказала капрал Андреа, и эти слова заслонили собой все остальное, и только сейчас, несколько дней спустя, до меня доходит смысл других, гораздо более важных слов, что я успела услышать.
Берт подал заявку на открепление от отряда зачистки, к которому прежде был приписан.
– Ты… ты собираешься пойти с диверсантами? – Мой вопрос едва слышен. – Берт… Зачем? – выдыхаю я. – Это ведь опасно, гораздо опаснее, чем…
– Поэтому я и хочу пойти в Арголис в первой волне, – так же тихо перебивает меня Берт. – Хорошая техническая поддержка – залог безопасности диверсионно-разведывательной группы. Гектор успел пройти подготовку диверсанта-разведчика, поэтому я знаю, о чем говорю, знаю, что жизнь диверсанта порой зависит лишь от того, насколько хорош его техник… А я очень  хороший техник, и если это может кого-то спасти… Я не могу остаться в стороне. Впрочем, – Берт слабо улыбается, – мама надеется, что мы все-таки вылетим на Второй круг, ведь в следующем, последнем наборе будут готовить только в отряды зачистки.
– Тебя уже не переубедить, не так ли? – с горечью спрашиваю я, уже зная ответ. Если Берт принял решение, то будет держаться за него до последнего.
Поджав губы, он качает головой.
– Ты, Альма, Юн… Скорее всего, весь наш отряд, не считая Рица и Пата, будет распределен в диверсанты. Доверить ваши жизни кому-то другому? – Берт упрямо скрещивает руки на груди. – Черта с два.
– Ты хочешь взвалить на себя слишком большую ответственность, Берт. Ты… ты не сможешь защитить всех, – почти ровно говорю я; голос подрагивает лишь на последних словах.
В Арголисе нас ждет война. На войне льется кровь и погибают люди, и, каким бы чудесным техником ни был Берт, – кто-то все равно погибнет. Возможно, погибнет кто-то, кто был ему дорог; возможно, погибнет прямо на его глазах…
– Я знаю, – шепчет мой друг. – Но все равно постараюсь.
…возможно, погибнет и сам Берт. 
Я прерывисто выдыхаю, чувствуя, как щемит в груди. Что мне сделать, чтобы ты передумал? Что сделать, чтобы ты отказался от этой идеи? Но Берт не позволит мне переубедить себя, как не позволил своей матери.
На несколько мгновений я прикрываю глаза, чтобы хоть немного успокоиться. Я все еще могу защитить его.
– Планы меняются. – Выпрямив спину, я отхожу от стойки с шестами. – Повышаем интенсивность тренировок, – поясняю в ответ на вопросительный взгляд Берта. – Больше никаких спаррингов с шестами. – Расстегнув куртку тренировочной формы, я оставляю ее на скамье, Берт делает то же самое. – Больше никаких отговорок, – продолжаю я, – ты наверняка видел записи Солары и знаешь, что я уже вернулась к прежним показателям. – Я становлюсь в стойку. – Мы переходим к полноконтактному спаррингу.
Но, вопреки моим словам, во время боя Берт ведет себя слишком нерешительно. Он изо всех сил пытается быть как можно более осторожным со мной, чем заметно замедляет себя, даже в защите. Второй, третий заход – все то же самое, и никакие замечания не помогают. Как же мне заставить его хотя бы защищаться? 
А как действовал Кондор?
Кондор загнал меня в угол и заставил сражаться с близнецами, тем самым вынудив забыть про всякую осторожность. Я решаю попробовать более гуманную версию его метода – всего лишь с одним противником и без ощущения ломающихся ребер. На Берта обрушивается град ударов: я атакую его так быстро, как только могу. Такой напор становится для него неожиданным, но, пусть и не сразу, его защита становится быстрее и гораздо увереннее, позволяя мне наконец-то в полной мере оценить его технику.
В очередной раз оттеснив Берта почти к стене, я отступаю и возвращаюсь в центр зала. Когда Берт подходит ко мне, я вновь становлюсь в стойку, но он, тяжело дыша, останавливает меня.
– Подожди-подожди, – он утирает пот со лба, – подожди… Хоть немного отдышусь, ладно? Ч-черт… – Скривившись, он потирает правое плечо, на которое пришлось уже несколько задевших его ударов. – Похоже, ты снова на меня злишься, – с печалью в голосе заключает он, тяжело вздыхая.
– Нет. – Я качаю головой. – Вовсе нет.
Ты дорог мне, Берт. Поэтому если ты хочешь отправиться в отряде с диверсантами – я буду атаковать тебя так, как будто от этого зависит моя жизнь. Я сделаю все, чтобы ты смог постоять за себя.

* * *

В общей комнате повисла напряженная тишина. Весь отряд собрался за столом, но никто не решается произнести ни слова; лишь Берт едва ли не каждую минуту оборачивается к двери, что выдает его нетерпение. С минуты на минуту сюда должен войти Юн, которого полчаса назад отправили представлять отряд на жеребьевке, где определяется наш союзник и день для испытания.
– Я так больше не могу. – Хлопнув ладонью по столу, Альма поднимает взгляд. – Не будем терять время зря. Юн и так знает протокол финального испытания едва ли не наизусть, поэтому я начну без него. Кто еще не читал этот протокол?
Вместе со мной руки поднимают Пат и Риц.
– Лучше и не читайте. – Альма усмехается. – Смысла на десять страниц, а размазано аж на две сотни. Краткий пересказ: за два часа, что будет длиться испытание, нам нужно продвинуться в глубь сектора как можно дальше, при этом сохранив как можно больше единиц личного состава. Ровно за сутки до начала испытания выдадут карту нашего сектора, где будет отмечено здание, в котором держат заложников. Это здание всегда находится у дальней границы сектора, – вздохнув, Альма закатывает глаза, – и да, в протоколе  нашей целью все еще значится освобождение заложников… но об этом можно забыть уже сейчас. Если дойдем хотя бы до середины сектора – уже хорошо.
Все остальное, о чем говорит Альма, уже упоминалось на занятиях. Мы будем вооружены «безопасными» пистолетами, предназначенными для отрядов зачистки, – они заряжены капсулами транка, который почти мгновенно погружает человека в глубокий сон. При попадании капсулы в живую цель в ней сразу же активируется встроенный датчик местоположения, который помогает быстро найти всех «убитых» после завершения испытания. Даже от минимальной дозы транка сон может длиться около суток, поэтому, когда испытание подойдет к концу, всех «убитых» разбудят с помощью укола стимулятора, который нейтрализует действие транка.
Я внутренне подбираюсь, прислушиваясь к словам Альмы, когда она начинает рассказывать про чрезвычайные ситуации. Испытание может быть прервано в любой момент из-за ухудшения погоды. На поверхности приходится пользоваться портативными метеостанциями, которые выдают приблизительные прогнозы на сутки, а точные – лишь на ближайший час. В прошлом году во время второго дня испытаний начался мелкий дождь, из-за которого испытание прервали за полчаса до окончания, ведь, согласно обновленному прогнозу, дождь угрожал перейти в ливень. Всех «убитых» пришлось разбудить – вода, затекшая в воздушные фильтры их шлемов, оставила бы спящих без защиты от воздействия процина.
Альма говорит, что за все время на поверхности погибло всего лишь два курсанта, это произошло четыре года назад…
Всего лишь. 
От этих слов по моей спине пробегает неприятный холодок; я будто вновь возвращаюсь в прошлое, в те дни, когда мне говорили, что три тяжелых травмы в группе силентов за последние полгода – это пустяки, на которые даже не следует обращать внимания.
Всего лишь  – так говорят, когда речь идет о чем-то совсем незначительном. Смерть не может быть незначительной.
Явно заметив мою реакцию, Альма поспешно добавляет, что с тех пор протокол финального испытания сильно изменился, экстренное пробуждение стало действительно экстренным  и теперь занимает не более пятнадцати минут. На складе обнаружилось несколько браслетов-инъекторов для тяжелобольных, их зарядили стимулятором и раздали капралам. Теперь погодные изменения отслеживают капралы-«заложники», и если погода грозит ухудшиться, то они отправляют сигнал, пробуждающий всех «убитых» капралов, чтобы те помогли разбудить курсантов.
Но вот что мне не нравится, категорически не нравится  в финальном испытании: лифт, который поднимет нас наверх и потом вернет под землю, работает лишь пять часов в сутки, после чего отключается на перезарядку аккумулятора. Это ограничение возникло после вторжения в систему безопасности во время Бунта малодушных – чтобы перекрыть переходы между бункерами, они повысили категорию внешней угрозы, что перевело лифты на питание от резервного генератора.
Полтора часа капралы готовят сектор, два часа на само испытание – и полтора часа на то, чтобы вернуться в бункер, и, если что-то пойдет не так…
То придется провести девятнадцать часов на поверхности.
– Берт, что со списком капралов? – интересуется Альма, и Берт выкладывает на середину стола свой планшет.
– Та же команда, что и обычно, только капрал Киран ушел в Ожидание, и вместо него теперь будет Валентина.
Странно. Насколько мне известно, расклад должен быть такой: один отряд капралов против двух отрядов курсантов, поэтому, увидев список, я удивляюсь количеству имен – их явно больше восьми.
– Почему их двенадцать? – сосчитав строчки, интересуюсь я.
– Солара, – Берт показывает пальцем на имя в списке, – не будет участвовать в бою. Заложники, которых нам якобы  надо освободить, – наш капрал и капрал отряда-союзника.
– Финн, – звучит голос Юна. – Мы идем с отрядом Финна, – говорит он, присоединяясь к нам за столом.
Я облегченно выдыхаю. Повезло, что наши опасения не оправдались: с отрядом Финна мы уж как-нибудь найдем общий язык. Взглянув на остальных, я вижу, что они думают так же, – и только Альма почему-то недовольно хмурится.
– Идем последними, на третий день, – заканчивает Юн, и выражение его лица говорит о том, что результаты жеребьевки его устраивают, – мы поднимемся на поверхность, уже точно зная баллы остальных отрядов.
– Так откуда в списке еще два капрала? – спрашиваю я, вновь возвращаясь к лежащему на столе планшету.
– О, это помощники Справедливости. – Паула почему-то хихикает. – Кондор не особо любит подниматься на поверхность, поэтому все детали финального испытания в свое время пришлось прорабатывать командору Бенедикту. Так во-от, – многозначительно протягивает девушка, – командор и Стратег очень долго спорили над протоколом, и Бенедикт, наверняка из чистого упрямства, настаивал на том, чтобы на финальных испытаниях обязательно присутствовали два назначенных им помощника Справедливости… А Кондор возьми и согласись! Вот только он отобрал статус неприкосновенности, который Бенедикт дал своим капралам, и закрепил их за первой вышкой связи, что устанавливается на границе сектора, наверняка ведь тоже из упрямства…
– И помощники Справедливости превратились в легкую мишень, – с легким вздохом заканчивает за нее Альма.
– Ага. – Паула кивает. – Всегда точно знаешь, что где-то в самом начале сектора есть два капрала с белыми нашивками. Жаль только, что Бенедикт сделал так, что за них стали давать совсем мизерные баллы, в восемь раз меньше, чем за одного капрала из основного отряда. – Девушка вздыхает. – Еще недавно за ними отправлялись слабые отряды, с которыми не заключили союза, так им удавалось получить хоть какие-то баллы, – Паула хмыкает, – но потом командор Бенедикт догадался отправить на поверхность капрала Линкольн, имя которой действует даже круче, чем статус неприкосновенности. – Она разводит руками. – Убить-то ее можно – но как-то, знаешь ли, не особо хочется, тем более за такие баллы.
Я обхватываю голову руками, в очередной раз пробегая взглядом список капралов. Имя Фарруха тоже здесь – похоже, он и есть второй человек Бенедикта.
Люди Кондора, люди Бенедикта… в памяти всплывает тот день, когда капрал Линкольн, сопровождая пострадавшего профайлера, пришла в медблок, – именно тогда я впервые услышала об амбициозном командоре Бенедикте, который вознамерился соперничать со Стратегом. Линкольн тогда еще сказала, что не относит себя к людям Бенедикта, что она – человек Справедливости… Что-то мне подсказывает, что Бенедикту об этом неизвестно.
Пока я сидела, уставившись в планшет Берта, за столом развернулось оживленное обсуждение возможной тактики. Но в нем почему-то не принимает участие лучший стратег этого набора: держа в руке стакан с водой, Юн стоит у раковины, опираясь на нее рукой. Невидящий взгляд, побелевшие пальцы, сжимающие стакан так сильно, что мне остается лишь удивляться, как он еще не лопнул – Юн не может не думать о том, что наши шансы остаться на Второй круг сейчас слишком высоки.
И я знаю, что стоит на кону. Жизнь его сестры Джимин – тихая, спокойная жизнь рядом с любящим братом.
Осторожно отодвигая стул, я поднимаюсь и, подойдя к раковине, кручу вентиль, подставляя под тоненькую струйку воды стакан. Чтобы привлечь внимание Юна, я легко касаюсь его руки, чувствуя, как он вздрагивает всем телом.
– После испытания, – тихо шепчу я, повернув голову в его сторону, – найди меня до того, как это сделают остальные.
Юн тоже немного поворачивается ко мне, показывая, что он слышит мой шепот.
– Если все пройдет не самым лучшим образом для нас, – продолжаю я, – ты поможешь мне вернуть статус пациента доктора Константина. – Стакан наполняется доверху, и я закрываю вентиль. – Так вы не попадете на Второй круг, – поворачиваясь, я успеваю прошептать это Юну на ухо. Отхлебнув пару глотков, чтобы не пролить воду, я возвращаюсь за стол.
В пристальном взгляде Юна успевает отобразиться едва ли не весь спектр человеческих эмоций, прежде чем он отвечает мне едва заметным кивком.
Я все еще надеюсь, что до этого не дойдет, что мы сможем выбиться в двойку сильных отрядов, – но риск провала все еще слишком велик, а я не могу допустить, чтобы из-за моих низких баллов отряд отправился на Второй круг. Я не могу лишить сестру Юна последнего шанса на нормальную жизнь.
Впрочем, когда я размышляла об этом, ворочаясь прошлой бессонной ночью в своей постели, в какой-то момент мне даже подумалось, что и у Второго круга есть свой плюс: в отряде зачистки Берт будет в безопасности, мы все будем в безопасности… Но, вновь вернувшись к этой мысли утром, я поняла, что от подобных аргументов ощутимо веет малодушием.
Сразимся – и будь что будет.
Мое внимание привлекает поднятая Бертом рука.
– У меня есть идея, – медленно говорит мой друг. – Если первая вышка связи стоит в самом начале сектора, то я могу…
– Не можешь, – перебивает его Альма, качая головой. – Если ты собрался прослушивать переговоры капралов, сразу скажу: не выйдет, ребята в прошлом наборе уже пытались. Для этого нужно получить доступ к обеим вышкам, а где у нас находится вторая вышка? – Девушка хмыкает. – Все верно, в конце сектора, как раз на том самом здании, где будут держать Финна и Солару.
– У меня нет идеи, – констатирует Берт, опуская руку.
– А если получить доступ к планшету техника их отряда? – негромко спрашивает Риц, и Берт тут же начинает объяснять, что этого техника для начала неплохо бы вычислить, потому что эту роль может взять на себя любой капрал; и даже если нам повезет настолько, что мы найдем и обезвредим техника, то в наших руках его планшет окажется совершенно бесполезным, ведь планшет, синхронизированный с браслетом техника, отключится сразу же, как только его обладатель заснет под действием транка…
Слишком много обсуждений, много слов, много информации, поэтому я никак не могу сосредоточиться на мысли, которая, еще даже не успев оформиться в слова, начинает с раздражающей назойливостью вертеться в моей голове.
– Перестаньте, – с непривычной серьезностью говорит Паула. – Бесполезно искать уязвимость там, где ее быть не может. Давайте лучше сосредоточимся на чем-то…
Паула ошибается, ведь уязвимость все-таки есть.
Линкольн. Уязвимость отряда капралов – это Линкольн.
Судя по тишине, что вдруг воцарилась в общей комнате, я все-таки сказала это вслух.

#Глава 3

Конечно же, первым делом Клод вежливо интересуется, не спятила ли я, и напоминает о том, что Несовместимость капрала Линкольн нельзя считать уязвимостью, так как на поверхности это не имеет ровным счетом никакого значения.
Вот только именно в этом, именно в Несовместимости кроется уязвимость отряда Линкольн. Точнее – в ее браслете.
Как и мне, как и всем остальным Несовместимым курсантам, которых в Корпусе единицы, Линкольн досталась та же модификация браслета, что носят силенты; с гораздо меньшим объемом внутренней памяти – и с возможностью удаленного доступа.
Этот способ мне показал техник, мать которого была в моей группе силентов и часто любила побродить по уровню, что могло закончиться не самым лучшим образом. Зная код ее браслета, я могла отправить с планшета команду, которая активирует встроенный датчик местоположения, по умолчанию отключенный из-за высокого потребления энергии, – если браслеты остальных силентов заряжались раз в год-полтора, то из-за постоянных прогулок браслет Мирры приходилось подзаряжать едва ли не каждый месяц.
– У меня здесь нет никакого кода, – бормочет Берт, пристально рассматривая внутреннюю сторону собственного браслета. Сняв с запястья свой браслет, я показываю его Берту, позволяя увидеть код. Затем, пододвинув к себе планшет, я запускаю на нем нужную программу и, вновь защелкнув браслет на руке, встаю из-за стола для того, чтобы несколько раз пройтись по комнате вперед-назад.
– О, кажется, я тебя вижу, – без особого энтузиазма замечает Берт. – Зеленая движущаяся точка, верно? Арника, – с утомленным вздохом он откладывает планшет в сторону, – ну узнаем мы, на каком расстоянии от моего планшета находится браслет Линкольн… Дальше-то что?
Кажется, Берт в последнее время стал слишком сильно уставать.
– Наша последняя тренировка в рендере. – Я сажусь на стул и откидываюсь на спинку. – Те же технические условия, что будут на финальном испытании. Вспомни, Берт, что произошло, когда Пат случайно подстрелил Рица? – Я поднимаю перед собой запястье. – На браслете каждого из нас отобразилось «Риц».
Берт с такой силой хлопает себя по лбу, что неожиданно громкий звук заставляет меня вздрогнуть.
– На время испытания браслеты всего отряда будут связаны между собой, – стонет он, закрывая лицо руками. – Это же… это же единая сеть! Арника, – он убирает руки, чтобы посмотреть на меня, – кажется, ты все-таки дружишь с идиотом.
– А жаль. – Я не удерживаюсь от усмешки. – Кому-то ведь еще придется думать, как через браслет капрала Линкольн активировать датчики в браслетах остальных капралов.
– Черт, – выдыхает Берт, впиваясь взглядом в экран своего планшета, – черт-черт-черт, это ведь даже не взлом, но как же это круто! – Он возбужденно запускает пальцы в волосы. – Если у меня это получится… Если с браслета Линкольн отправить запрос местоположения, то браслеты остальных капралов сообщат, на каком расстоянии от Линкольн они находятся…
– Получается, Линкольн – это точка отсчета, начало системы координат, – с внезапным воодушевлением говорит Юн, который, похоже, понял, к чему ведет Берт. – И если мы будем знать, где она располагается…
– Если отметить ее точное положение на карте сектора, – подхватывает Берт, – то после запроса местоположения на карте отобразятся все браслеты, подключенные к этой сети. Зная, где нас поджидают капралы… Мы можем убить их всех, – тихо выдыхает он.
Узнаем код браслета Линкольн – сможем отследить всех капралов и обойти их засады. Мы все еще можем набрать достаточное количество баллов, чтобы попасть в двойку сильных отрядов, и тогда… Не жди нас больше, Второй круг, и да здравствует выпуск!
В столовой мы, не сговариваясь, вновь сидим молча, но это молчание уже совсем иного толка: теперь нас объединяет секрет, о котором мы сейчас говорим лишь с помощью взглядов. Берт унесся в Архив, но его энтузиазм остался здесь – я вижу его в глазах нашего отряда, вижу нетерпеливое предвкушение.
Подлетев к нашему столу, запыхавшийся Берт сходу разрушает атмосферу молчаливой секретности.
– Плохие новости: я не смог найти перечень кодов браслетов, – тихо говорит он, едва усевшись. – Открытые файлы Корпуса, закрытые файлы Корпуса, складские документы учета, Архив – нигде нет.
– Но код ведь есть на самом браслете, – шепотом напоминает Пат, чем заслуживает от Берта возмущенный взгляд.
– А ты не забыл, на чьей  руке этот браслет? – шипит Берт. – Как нам его снять?
– Может… попробуем пробраться в душевые? – нерешительно предлагает Риц.
– В душевые, – медленно говорит Клод. – В душевые, которые находятся на территории полицейского отделения Корпуса… Действительно, Риц, может, тогда сразу в изолятор Справедливости залезем, почему бы и нет?
– А что, кто-то снимает браслет, когда моется? Зачем? – интересуется Паула, дожевывая бутерброд. – Он же водонепроницаемый.
– Я тоже не снимаю, – подает голос Пат. – Ты, Риц, и сам его почти никогда не снимаешь.
Похоже, есть лишь один способ получить то, что нам нужно: нам придется убить капрала Линкольн.
Но сразу же возникает новый вопрос: а как мы ее найдем? Да, помощники Справедливости всегда располагаются где-то в начале сектора, вместе с первой вышкой, но их поиски тоже могут затянуться. Риц даже предлагает нацепить на Линкольн датчик слежения вроде того, что в капсулах транка, но Берт сразу же отметает этот вариант, говоря, что мы не успеем это сделать: капралы поднимаются на поверхность задолго до курсантов, да и протокол подобные приемы, мягко говоря, не одобряет…
То, что в процессе этого разговора от нас незаметно ушел Юн, мы обнаруживаем только тогда, когда он возвращается к нашему столу. Увидев пятна на светлой футболке и окровавленную салфетку, которой Юн зажимает нос, Паула сдавленно охает.
– Что случилось с твоим лицом?
– Кулак Фарруха случился, – бормочет Юн, и мы с Паулой невольно переглядываемся.
– Тебя ударил капрал?! – с ужасом восклицает она.
– Ага. В форме. И при свидетелях. – Судя по звучанию голоса, Юн этим… доволен? – Вообще-то, я сам его спровоцировал, но он считает, что это был искренний порыв его души, – саркастически хмыкнув, добавляет он, и капля крови стекает по его подбородку на футболку. – Ч-черт… – Курсант запрокидывает голову. – Хватит на меня так смотреть, Арника, лучше подай еще одну салфетку. Будет тебе точное местоположение капрала Линкольн.
План Юна кажется мне слишком рискованной затеей, о чем я сообщаю ему вечером, убедившись, что нас никто не слышит. Пожав плечами, он отвечает, что, в свою очередь, не горит желанием ломать мне ноги.
«Вдохновляюсь твоим примером, курсант Арника. Но моя гордость заживет гораздо быстрее, чем сломанные кости».
Через час после обеда Юна вызвали в Справедливость, откуда он вернулся с невероятно довольным выражением, которое, надо признать, смотрелось довольно диковато на его лице, особенно вместе с разбитым носом. Ухмыляясь, Юн поведал нам, что теперь Фарруха ждет отстранение на три месяца с лишением всех привилегий, – но только после всех финальных испытаний, так как сейчас его некем заменить в команде капралов.
Оказалось, между Юном и капралом Фаррухом существует давняя взаимная неприязнь. Свое обучение в Корпусе они начинали в одной группе рекрутов, и Фарруха, который оказался до болезненности самолюбивым, уязвлял тот факт, что в группе был кто-то, чьи успехи были заметнее его собственных. Их дороги быстро разошлись, и если Юн несколько раз подряд отказывался от перевода в курсанты, оттачивая свои навыки, то Фаррух за эти годы успел получить эмблему капрала и белую нашивку помощника Справедливости.
Для того чтобы выйти из себя, капралу Фарруху хватило лишь единственного напоминания о том, что он все еще уступает Юну по некоторым показателям. А небольшой намек на то, что его сделали капралом лишь из-за матери, которая входит в круг приближенных к Совету и дружна с командором Бенедиктом, заправляющим помощниками Справедливости, заставил Фарруха хорошенько приложить Юна, позабыв о том, что они стоят посреди оживленного коридора.
– Но он не успокоится, – продолжая ухмыляться, сообщил Юн. – Тем более из-за меня у него отобрали комнату на уровне Нулевого поколения, которую ему выбила мать. Свою уютную комнатку он мне ни за что не простит.
И Юн оказался прав: ближе к вечеру в нашу казарму постучался мальчишка-рекрут, который сунул ему хитроумно заклеенную записку.
– «Серьезно думаешь, что сможешь надрать мне задницу? Капралу? Ха! До встречи на поверхности, ублюдок. Транком можешь не запасаться – больше одной обоймы тебе не понадобится», – открыв записку, выразительно зачитал Юн.
Все вышло так, как и рассчитывал Юн: Фаррух не преминул воспользоваться возможностью поквитаться с ним вдали от посторонних глаз. Когда Клод с беспокойством в голосе замечает, что разозленный Фаррух может его и покалечить, то Юн показывает ему на последнее предложение записки.
Поединок врукопашную, где в качестве оружия выступает магазин от транк-пистолета; весьма изящный способ выяснения отношений, который получил старинное название, вычитанное в книгах Старого Мира – «дуэль». Проигравшим в дуэли признается тот, кто первым получает укол транка.
И Юн собирается проиграть.
Фаррух не настолько глуп, чтобы вести Юна прямиком к первой вышке, нет, для дуэли он наверняка выберет место подальше от нее. Юн поддастся, позволит Фарруху победить, чтобы кто-то из нас позже проследил за ним до вышки, к которой он приставлен вместе с Линкольн. Мы решаем, что этим кем-то  буду я вместе с Рицем. Фаррух приведет нас к Линкольн, и нам нужно будет убить их обоих. Затем мы продиктуем Берту код браслета, с помощью которого он сможет отследить остальных капралов.
Но с этим пунктом плана есть большая проблема, о которой нам становится известно лишь за два дня до начала финальных испытаний.
– Все очень плохо, – говорит Берт, когда весь отряд собирается в общей комнате, и непривычная серьезность его голоса заставляет меня напрячься. – Я сегодня попробовал проверить трюк Арники на той технике, что будет у нас на финальном испытании.
– Метод не работает? – хмурясь, спрашивает Клод.
– Нет, все работает, я как раз сегодня через браслет Арники смог активировать датчики местоположения в браслетах всего нашего отряда, зря, что ли, три ночи не спал… – Берт рассеянно отмахивается. – Проблема не в самом методе. – Он обводит нас взглядом, особенно задерживаясь на Юне, который с мрачным видом потирает нос. – Проблема в том, что, если я им воспользуюсь, мы не сможем связаться друг с другом.

* * *

Идти на поверхность без связи – безумие, о котором не может идти и речи. Но в то же время возможность отследить положение всех капралов выглядит слишком соблазнительно, чтобы от нее отказываться, тем более – сейчас, в последний момент, поэтому мы отчаянно пытаемся найти выход.
Обычно отряды заключают союз только при получении карты сектора, которая выдается за сутки до дня финального испытания, но мы идем в обход этой традиции, и разговор с отрядом Финна случается на инструктаже по обращению с транк-пистолетами.
Юн говорит с негласным лидером отряда капрала Финна – это курсант Сольвейг, высокая русоволосая девушка с холодными глазами и спокойным голосом.
– Мы согласны заключить с вами союз, – говорит она, глядя на Юна, в то время как ее руки живут отдельной жизнью, ловко перезаряжая транк-пистолет. – Но ты, Юн, просишь гораздо большее.
Если у нас не будет связи, то Берт сможет вести нас по сектору только в том случае, если у каждого будет напарник с работающей связью, который будет передавать команды Берта.
– Проще говоря, ты предлагаешь нам отказаться от собственной тактики и стать вашими ушами, – заключает Сольвейг, разряжая пистолет и откладывая магазин в сторону. – Знаешь ли, звучит не особо привлекательно.
– Три капрала. Мы дадим вашему отряду возможность убить троих капралов, – хладнокровно говорит Юн. – Теперь привлекательности достаточно? – интересуется он, скрещивая руки на груди.
Сольвейг щурится, продолжая сверлить Юна взглядом.
– Интригующе, – замечает она без какого-либо выражения, затем поворачивается к своему отряду. Она смотрит на темноволосого курсанта, который отвечает ей слабым кивком, затем переводит взгляд на Амоса, с которым я не так давно сражалась на тренировке у Кондора. Дождавшись едва заметного кивка от Амоса, Сольвейг поворачивается к нам, явно собираясь что-то сказать, но ее перебивает недовольный возглас.
– Это ведь какой-то бред, Ви! – Повернув голову, я вижу юношу с черными волнистыми волосами, собранными на затылке в небольшой хвост; услышав его обращение, Сольвейг хмурится. – «Мы дадим вам возможность», – передразнивает он Юна. – Какого черта ты вообще позволяешь ему диктовать условия?
– Может, потому что я – самый сильный стратег этого набора и она это знает? – невозмутимо спрашивает Юн, но я вижу раздражение, закипающее внутри него. Видит это и Сольвейг.
– Фаб, хватит, – предостерегающе говорит она.
– Тогда как же ты допустил то, что твой отряд одной ногой уже стоит на Втором круге? – игнорируя слова девушки, язвительно интересуется хвостатый. – Мы нужны этим клоунам гораздо больше, чем они нам. Не глупи, Ви. Не вздумай соглашаться.
Юн смотрит на Сольвейг, и девушка, вздохнув, кивает, прикрывая глаза. Молниеносным движением вставив в пистолет магазин с транком, Юн стреляет в Фаба, и спустя несколько секунд тот с глухим звуком оседает на пол.
– Не вздумай говорить, что мне нужно делать, – говорит Сольвейг, с недовольством глядя на лежащего курсанта. – Извини за этого идиота. – Она переводит взгляд на Юна. – Мы согласны.

* * *

Первый день финальных испытаний. Доедая свой завтрак, я провожаю взглядом курсантов в боевой форме, отстраненно отмечая, что без элементов легкой брони она выглядит уже не так впечатляюще, но на испытании используются капсулы транка, иглам которых с броней не справиться.
– Двадцать четыре часа, – монотонно бубнит Берт, постукивая ложкой по краю своей тарелки. – Уже через двадцать четыре часа мы получим карту своего сектора, а через сорок восемь часов поднимемся на поверхность… Надо тренироваться. – Он поднимает всклокоченную голову, обводя нас воспаленным взглядом. – Тренироваться, нам надо тренироваться… – повторяет он как заведенный.
– Берт, – Альма мягко кладет руку на его плечо, – тебе нужно выспаться хотя бы перед тем, как мы засядем за тактику.
– Никакого сна, пока мы не отработаем в рендере схему с напарниками. – Берт упрямо мотает головой.
– Отряд Финна думает иначе. – Пат хмыкает. – Они все дрыхнут, – он указывает Берту на их стол, – гляди, даже на завтрак никто не пришел.
Но Берт не сдается.
– Ничего. Сами отработаем, по очереди. Меняться будем, – решительно заявляет он, подавляя зевок.
– Берт, у нас уже было достаточно тренировок, – говорит Пат.
– Достаточно? – со скепсисом в голосе переспрашивает Берт. – Напомнить, что на последней тренировке в Большом зале ты умудрился подстрелить Рица? – Он вновь пытается сразиться с зевом, но на этот раз безуспешно. – По своим людям только рекруты стреляют.
Пат закатывает глаза.
– До самой смерти мне это припоминать будешь?
– Умирать не очень-то приятно, – тихо говорит Риц.
– Ну извини, Риц. – Зло прищурившись, Пат разводит руками. – Извини, что я оказался не способен изменить траекторию уже выпущенной пули. Или я должен извиниться за то, что Никопол, в которую я целился, упала, споткнувшись на бегу? Или за то, что пуля попала в тебя потому, что в момент выстрела ты каким-то образом оказался ровнехонько за моей целью?
– Ого. – С интересом наблюдая за ними, Паула подпирает ладонью подбородок. – Пат в ярости – когда еще такое увидишь? А я уже стала думать, что вы в принципе не способны поругаться.
Тяжело вздохнув, Пат поворачивается к Берту.
– В любом случае все тренировочные залы сейчас закрыты. Капралы, что отвечают за них, находятся на поверхности.
– Закрыты, говоришь? Совсем все? – Берт хмурится. – Это плохо… Хотя, – он широко улыбается, – кажется, у меня есть идея.
С неожиданной бодростью поднявшись из-за стола, он быстрым шагом выходит из столовой, здороваясь на выходе с Виктором. Командор провожает его удивленным взглядом, после чего подходит к нам.
– Присматривайте за своим умником. – Он хмурится. – Мне слишком хорошо знаком этот взгляд. – Виктор еще раз оборачивается к выходу. – Это взгляд Гектора, который значит, что совсем скоро нам с Нестором придется долго разгребать последствия.
Переглянувшись, мы бросаемся вслед за Бертом. Он обнаруживается рядом с информационным терминалом.
– Кондор! – С ликованием восклицает он, поворачиваясь к нам. – Сегодня мы будем тренироваться на уровне Кондора!
Я слышу вздох Альмы, которая стоит за моей спиной.
– Я, конечно же, люблю Берта, – тихо говорит она, наклоняясь ко мне, – но сейчас мне действительно хочется повторить прием Юна с Фабом.
– Поддерживаю. Хоть так выспится, – подхватывает Риц, услышавший ее слова.
Конечно же, отговорить Берта не удается, и уже через час наш отряд, облаченный в форму, спускается на уровень, где обосновался Кондор.
Включив свет, Берт раздает нам футляры с рендер-наборами.
– Работаем в парах. – Он что-то быстро набирает на планшете. – Так как мы не в Большом зале, я выбрал один из самых простых сценариев – зачистка одноэтажного здания… Погружение в рендер через пятнадцать секунд, – предупреждает он. – Разбейтесь на пары.
– Берт, – вдруг интересуется Альма, – у тебя новый планшет?
– Что? – Берт поднимает голову. – А, нет, это планшет Стратега. Он его на столе оставил.
Да, в руках Берта действительно планшет Кондора – его легко узнать по рифленому противоударному чехлу.
– Надо же, – с легким смешком продолжает Берт, – он ведь даже стандартный пароль не поменял. Как можно быть таким неосторожным…
Мы с Альмой переглядываемся. Противоударный защитный чехол как-то слабо сочетается со словом «неосторожный»… а Кондор вообще никак  не сочетается со словом «неосторожный».
Проклятье!
– Берт, нет! – кричу я, бросаясь к нему.
– Отключай нас! – вместе со мной вопит Альма, но уже слишком поздно.
По телу пробегает странный холодок, и, будто спотыкаясь на ровном месте, я падаю на пол.
– Черт, – шипит Паула. – Кажется, я подвернула ногу.
– Кажется, ты приземлилась на мои ребра, – раздается голос Юна, и я хочу повернуться в его сторону, но у меня не выходит.
Я не могу сдвинуться с места. Скосив глаза в сторону, я вижу, что справа от меня лежит Берт. Рядом с ним виднеются чьи-то ботинки, но сам обладатель этих ботинок находится уже за пределами моего поля зрения, а повернуть голову не получается, как бы я ни старалась.
– Что за чертовщина? – В голосе Рица слышится испуг. – Я даже пальцем шевельнуть не могу!
– Кажется, Стратегу не нравится, когда кто-то без спроса берет его вещи, – язвительно замечает Альма. – Так сильно не нравится, что он запрограммировал свои рендер-наборы отправлять незваных гостей в паралич.
Медленно выдыхая, я прикрываю глаза, пытаясь привыкнуть к новым ощущениям. Это очень странно – я продолжаю чувствовать свое тело, но оно отказывается меня слушаться. При этом нельзя сказать, что тело полностью расслаблено, в нем, особенно в мышцах ног, как будто продолжает сохраняться застывшее напряжение.
– Я все-таки пристукну тебя, Берт. – Судя по голосу, Юн порядком рассержен. – Вот только встану – и сразу же пристукну.
– А вот и нет. – В голосе Паулы слышна улыбка. – Ты же даже не сердишься по-настоящему, только делаешь вид, – с легким упреком замечает она. – Я ведь лежу на твоей груди. Тебе не обмануть меня, ведь я слышу, что твое сердце спокойно.
– Паула, а почему ты лежишь на груди Юна? – настороженно интересуется Клод.
– Извини, милый, – хохотнув, отвечает ему девушка, – когда я падала, твоей груди почему-то не оказалось рядом.
– Теперь я знаю, как улыбается Арника, – слышу я справа от себя тихий голос Берта, и только тогда осознаю, что действительно улыбаюсь.
Я улыбаюсь, потому что именно сейчас, когда мы, наверняка в смешных позах, валяемся на полу, я, как никогда прежде, ощущаю единство нашего отряда. Мы – хорошая команда , и это выражается вовсе не в баллах, которые мы заработаем на финальном испытании.
– Берт, ты, наверное, путаешь Арнику с Юном. Арника улыбается достаточно часто, – говорит Паула. – А вот у Юна улыбка – это целое событие.
– Может и так, – туманно отвечает ей Берт, и тут, наконец-то вспомнив разговор, что произошел почти на этом самом месте, я понимаю, что он имеет в виду.
Он увидел мою  улыбку.
Насущным вопросом первым задается Пат:
– И как долго мы будем здесь валяться?
Берт мученически вздыхает.
– Похоже… Похоже, пока нас не отключит Кондор.
Восемь вздохов звучат почти одновременно.
– Замечательно. Просто замечательно. Надо было последовать примеру отряда Финна, – сердито бормочет Альма. – Тогда бы я сейчас лежала не на грязном полу, а в своей постели.
– Кста-ати, – протягивает Паула с многозначительным выражением, которое не предвещает ничего хорошего, – Альма, а я ведь видела твое лицо, когда Юн сказал, что мы пойдем с отрядом Финна… Это ты из-за Амоса так, да?
– А что не так с Амосом? – спрашивает Пат, и Паула хихикает.
– Да, Альма, что не так с Амосом? – невинным голоском интересуется она.
– Видеть его не хочу. Еще рекрутами мы… мы какое-то время были вместе, – вздыхая, нехотя признается Альма. – Пока он не запал на Солару, которая была его куратором.
– И тогда Альма сломала ему челюсть! – с восторгом заканчивает Паула. – Обожаю эту историю.
– Я ведь тоже про тебя многое могу рассказать, – с предостережением говорит Альма.
– Тише вы, – вдруг обрывает их Риц. – Берт? – немного подождав, осторожно зовет он, но Берт не отзывается.
Вновь скосив взгляд, я вижу, что его глаза закрыты, лицо разгладилось, а грудь размеренно вздымается. Берт наконец-то спит.

* * *

Меня будит чье-то хихиканье. Открыв глаза, я вижу перед собой спящего Берта. Похоже, мы провели на полу уже несколько часов, но я даже приблизительно не могу сказать, сколько именно, – задремав, я потеряла ощущение времени.
– Видели бы вы себя со стороны, – слышу я тихий голос Кондора, который вновь хихикает, странным образом напоминая мне Паулу, которая, кажется, тоже спит. – И чья же это была идея? – интересуется он.
– Может, вы нас все-таки отключите? – громким шепотом спрашиваю я, но в ответ слышу отдаляющийся звук шагов – кажется, Кондор направляется к выходу из зала. – Куда… куда же вы?
– Я просто обязан сделать снимок. – Хихиканье Кондора раздается уже в коридоре. – Будет что подарить вам на выпуск.

* * *

На утреннее построение мы надеваем боевую форму. Солары с нами нет – должно быть, она уже на поверхности.
Вскоре к нам присоединяется отряд Финна. Амос и Сольвейг приносят коробки с оборудованием, и мы разбираем устройства связи и защитные шлемы.
– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, недокомандор, – тихо говорит Сольвейг, протягивая Берту оба планшета, что предназначены для техников. Затем, отступая назад, девушка повышает голос, обращаясь уже ко всем:
– Проверьте заряд своих браслетов. – Она делает паузу, чтобы мы успели это сделать. – Устройства связи. – Еще одна пауза. – Теперь убедитесь в целостности шлема – мало ли, о какой камень им могли приложиться в прошлый раз.
Нажав кнопку, я опускаю прозрачное забрало, проверяя его на отсутствие трещин. Именно эти шлемы позволяют нам тренироваться на поверхности, не опасаясь воздействия процина. Последний этап проверки – воздушные фильтры, которые необходимо менять после каждого использования шлема. Вытащив фильтр, я убеждаюсь в его белоснежной чистоте. Порядок.
– Черт, – слышу рядом с собой озабоченный голос Берта. Повернув голову, я вижу, что он шарит в уже опустевших коробках. – Тут только один запасной аккумулятор, второй не положили.
– Так оба планшета ведь будут у тебя. – Риц хмыкает. – Одного хватит.
– Осторожность никогда не бывает лишней, – выпрямившись, бормочет Берт, явно пытаясь скрыть свое волнение. Напрасно – сейчас волнуются все.
Он вздрагивает, когда я кладу руку на его плечо.
– Мы справимся, Берт, – говорю я скорее для себя, чем для него, на самом деле не испытывая и половины той уверенности, что вложила в голос. Еще бы – сейчас успех нашего плана зависит от того, удастся ли мне вместе с моим напарником, Амосом, уложить двух капралов. Конечно же, Юн, Берт и Сольвейг успели разработать тактику, не учитывающую отслеживание капралов, на случай, если у нас все-таки не выйдет раздобыть код браслета Линкольн, но эта тактика не способна принести баллы, которые обезопасят нас от Второго круга.
Глядя на меня с тревогой, Берт накрывает рукой мою ладонь, крепко ее сжимая.
– Никаких рискованных выходок, – тихо просит он. – Обещай мне.
Уж кто бы говорил. 
– Весь наш план и есть одна большая рискованная выходка. – Я слабо улыбаюсь, но Берт продолжает всматриваться в мое лицо, тревожно хмурясь.
– Уйдем вместе, – предлагает он внезапно. – Я приписан к первой точке сбора, поэтому, когда испытание закончится, я отмечусь на своей точке, помогу разобрать вышку и сразу приду к тебе, на третью. Так я буду беспокоиться за тебя хотя бы часом меньше, – поясняет он.
Сохраняя невозмутимое выражение лица, я смотрю на Берта, затем перевожу взгляд на Юна, который стоит неподалеку. Юн качает головой: он не рассказывал Берту о нашем уговоре.
Интуиция Берта порой слишком уж  хороша.
– Конечно же, – говорю я, заставляя себя улыбнуться еще раз. – Мы с Юном будем ждать тебя на третьей точке.
Когда Берт все-таки уходит за запасным аккумулятором, я шагаю к Юну.
– Вторая параллель от Луча, невысокое здание с арочным парадным входом, – шепчу я. – Это недалеко от третьей точки сбора. Буду ждать тебя там.
– Не забудь избавиться от своего напарника, – кивая, едва слышно говорит Юн.
И, только закрепляя на бедре кобуру с транк-пистолетом, я понимаю, что через каких-то полчаса наконец-то увижу небо.

Часть пятая
Статус: находится на поверхности

* * *

Наверх мы поднимаемся на лифте, который вполне мог бы вместить еще один отряд, если бы мы немного потеснились. С каждым мгновением мы становимся все ближе к поверхности; преодолевая сотни метров, лифт движется долго, очень долго… Или же мне так кажется из-за того, что я сгораю от нетерпения, желая наконец-то оказаться наверху.
Подумать только, а ведь этот лифт сумел сыграть определяющую роль в истории сразу двух городов. Когда-то давно в этой кабине стоял Кондор, спускающийся вниз, чтобы поднять на поверхность выживших, мать с маленькой девочкой, – так Кондор узнал путь под землю, так он смог спрятать нас здесь, так был создан Свободный Арголис. Когда-то давно этот лифт защитил от Волны маленькую девочку, которая и по сей день живет где-то там, в захваченном городе, так далеко от места, где она родилась…
Если она все еще жива – жив и Терраполис.
Лифт замедляет движение и наконец останавливается, но двери не спешат открываться: монотонный голос Электо оповещает нас о загрязнении воздуха. Убедившись, что все надели защитные шлемы, Юн нажимает кнопку на боковой панели, и с громким скрежетом створки лифта разъезжаются, выпуская нас в просторный холл.
Лифт, из которого мы выходим, не единственный в этом коридоре: рядом расположены еще четыре лифтовых портала, но лишь одна панель управления подсвечена, сообщая, что лифт работает.
До того как она погаснет, осталось меньше четырех часов.
«Добро пожаловать в Институт», – гласят большие объемные буквы на одной из стен, облицованных плитами красноватого искусственного камня. Судя по виду, надпись некогда была покрыта золотистой краской, которая со временем потемнела.
Институт был главным центром науки и образования Терраполиса, и именно в этих стенах когда-то давно создали Электо. Я с сожалением вздыхаю, понимая, что у нас нет времени на то, чтобы как следует осмотреться: пора выдвигаться к сектору.
Толкая прозрачные двери, которые когда-то вращались самостоятельно, мы выходим на улицу. Я вдыхаю быстро и глубоко, поэтому воздух проходит через отверстия шлема с негромким свистом. Небо. Я с сожалением обнаруживаю, что солнца не видно: сегодня небо затянуто облаками, которые делают его карминовый цвет грязно-разбеленным. В книгах пишут, что такие облака заставляют небо казаться ниже, но оно все равно кажется мне бесконечно далеким.
– Птица летит, – вдруг с растерянностью замечает Берт, который стоит, как и я, запрокинув голову. – Живая птица.
Глядя на то, как широко он раскрыл глаза, неотрывно наблюдая за тем, как небольшая птичка перелетает между зданиями, я вдруг осознаю, что Берт впервые видит птицу своими глазами. Он ведь из Второго поколения. Конечно, с памятью Гектора ему наверняка достались какие-то образы из жизни в Арголисе, но помнить и видеть перед собой воочию – это все-таки немного разные вещи.
– Почему на них не действует процин? – интересуется он.
– Может, и действует, – Альма пожимает плечами, – но как-то иначе, чем на нас, или они уже мутировали… Кстати, в прошлый раз мы вообще здесь собаку заметили, издалека, правда. – Девушка вздыхает. – Не стреляйте в нее, если вдруг увидите.
Выйдя из Института, мы сразу же оказываемся у центрального проспекта Терраполиса. До сектора добираться минут пятнадцать-двадцать. Юн сказал, что нам повезло: в этом году все секторы находятся в той части города, что почти не пострадала от разрушений. Нет разрушений – нет и искажений на карте.
Какое-то время я иду по обочине, не решаясь ступить на почерневшую от копоти брусчатку, которой вымощен Луч, ведь эта жирная копоть – все, что осталось от трех миллионов тел. Наконец, когда мне удается оторвать взгляд от своих ног, то я останавливаюсь, невольно охая.
Впереди, примерно в двух-трех километрах от нас, прямо посреди широкого проспекта растет дерево, которое даже с такого расстояния кажется невообразимо гигантским.
– Символ Терраполиса. Оно… прекрасно, правда? – Цепкий взгляд Сольвейг замечает мою реакцию. – Никогда не обращала внимания на герб Терраполиса, что висит в Просвете на балконе Нулевого поколения?
Я качаю головой.
– Я долго не могла понять, почему символом города высоких технологий стало именно дерево, пока мне не рассказали его историю. – Сольвейг переводит взгляд на дерево, что возвышается перед нами. – Когда-то на этом материке было много, очень много таких деревьев. Они были способны жить веками, тысячелетиями – но не смогли перенести резкое изменение климата. Это дерево было последним, – она вздыхает, – и жители Терраполиса пересадили его в центр города в день начала строительства Луча. Они возвели вокруг него особое защитное поле, которое поддерживало его жизнь. Но посмотри-ка, – на лице девушки появляется слабая улыбка, – никакой защиты больше нет, как нет и Терраполиса, – а дерево продолжает жить. Есть в этом что-то…
– Печальное, – заканчиваю я за нее. Сольвейг удивленно поднимает бровь. – Единственное в своем роде, способное прожить тысячи лет, – и бесконечно одинокое.
Как и Электо.
Порожденные Терраполисом, одинокие и почти бессмертные свидетели его расцвета и гибели.
– Это то, что видишь ты, Арника, – вклинивается в мои размышления голос Сольвейг; девушка изучает мое лицо. – Я же вижу надежду. Я вижу, что жизнь… так или иначе, она всегда берет верх. Жизнь продолжится, – ее отстраненный взгляд вновь устремляется вперед, – с нами или без нас.
От этих тихих слов мне становится не по себе. Глядя на Сольвейг, я думаю о том, что ее надежда еще более печальна, чем моя печаль.
– Сворачиваем, – останавливаясь, отрывисто произносит Берт, после чего обводит нас взглядом. – Две минуты до сектора. Считай, испытание началось.

* * *

– Кажется, это один из тех, на которых приехали мы, – едва слышно шепчет Амос, с которым мы прячемся за поржавевшим автобусом, наблюдая за невысоким павильоном, куда десять минут назад зашел Юн. – Местная техника почти не ржавеет… – Он качает головой, резко меняя тему: – Не понимаю, как вам вообще удалось подбить Юна угробить свою идеальную репутацию?
– Поверишь, если скажу, что это, – я киваю в сторону здания, – было его собственной идеей?
Амос вновь качает головой, и я усмехаюсь.
– Он сказал, что репутации члена отряда, не вылетевшего на Второй круг, ему будет более чем достаточно, – шепчу я, но Амос все равно смотрит на меня с недоверием.
Я же понимаю Юна; репутация всегда была для него не более чем средством достижения целей, и он дорожил ею – но лишь как инструментом. И сейчас она его главный козырь, потому что благодаря репутации Юна Фаррух в последнюю очередь ожидает, что тот поддастся, позволит победить себя только для того, чтобы кто-то мог отследить обратный путь Фарруха. К тому же «смерть» Юна никак не отразится на его личном результате, ведь баллы за финальное испытание будут одинаковыми для всего отряда.
Амос несильно толкает меня в бок, но я и сама уже вижу, что Фаррух вышел на улицу.
– Начинаем преследование, – шепчет Амос в микрофон, закрепленный на браслете.
Фаррух раздражающе доволен и едва ли не приплясывает. Глядя на его лицо, я прошу Берта, чтобы он на всякий случай направил кого-нибудь проверить Юна. Дуэль дуэлью, а от Фарруха можно ждать чего угодно.
Юн был прав: одержав долгожданную победу, Фаррух идет почти безо всякой осторожности, поэтому преследовать его достаточно просто. Так, держась позади него на расстоянии выстрела, мы доводим его до высотного здания.
– Проклятье, – выдыхаю я, когда Фаррух скрывается за дверью. Глядя вверх, Амос беззвучно шевелит губами, видимо, пытаясь сосчитать количество этажей. – Берт, здание слишком большое, – добавляю, сообщив адрес дома, в котором находятся капралы. – Мы его до конца испытания прочесывать будем.
– Спокойно. – Голос Берта в моем ухе звучит неожиданно громко. – Так, я вижу здание на карте, нашел его схему, дайте мне минутку… Вышки связи всегда смотрят друг на друга, так что капралы определенно на южной стороне… значит, вы можете пройти незамеченными через входы три, четыре и пять. Подождите, мне нужно открыть объемную модель сектора…
– А он и вправду хорош, – с кривоватой ухмылкой признает Амос, прикрывая ладонью микрофон. – Я уже собирался последовать примеру Фарруха и зайти через второй вход.
– Ага! – радостно восклицает Берт. – Нашел! С левой стороны здание где-то на три четверти перегорожено высоткой в центре сектора, а между вышками не может быть таких препятствий, слишком сильные помехи будут… Они в правой части здания, идите через пятый вход. Смотрите не запутайтесь: коридоры на этажах идут параллельно, вам нужны два последних по правой стороне, – тараторит наушник в моем ухе. – Вторая вышка связи, вместе с нашими «заложниками», размещена на десятом этаже; вышки должны находиться на одном уровне, поэтому, с учетом рельефа местности, мы получаем… Седьмой или восьмой этаж, – заканчивает Берт.
– Седьмой… или восьмой этаж, – будто эхо, повторяет Амос с какой-то странной запинкой. – Мы выдвигаемся.
Восьмой. Капралы оказываются на восьмом. Нужное помещение нам подсказывает едва – но все же слышный – треск генератора. Дверь приоткрыта, но совсем немного, и Амос шагает вперед, пытаясь через щель осмотреть комнату.
Пол скрипит под его ногой, выдавая наше присутствие.
Тогда, не теряя времени, Амос пинком распахивает дверь и успевает выстрелить в Фарруха, прежде чем в его плечо попадает транк-капсула. Движения Амоса замедляются, когда он поворачивается к Линкольн, которая, шагнув вперед, локтем ударяет его по ослабевшей руке, заставляя выронить пистолет.
– Пр…прклятье… – заплетаясь, говорит Фаррух, впустую щелкая спусковым крючком все еще наставленного на Амоса пистолета: выстрелить у него не получается.
Я держу на прицеле капрала Линкольн; капрал Линкольн, подстрелившая Амоса, удерживает на прицеле меня.
Звук падения двух тел сливается в один.
– Здравствуй, курсант Арника. – Девушка приветствует меня белозубой улыбкой. – Как твои внутренние демоны? – интересуется она, вспомнив про наш разговор в медблоке Константина.
– Повержены. Спасибо за хороший совет. – Улыбаюсь в ответ, полностью принимая ее правила игры.
Ситуация более чем непростая. Транк отключает быстро, очень быстро – но не мгновенно. Мы обе знаем, что, если одна из нас выстрелит, вторая еще успеет нажать на курок, чтобы выстрелить в ответ.
Бросив быстрый взгляд на лежащего Фарруха, Линкольн издает стон разочарования.
– Идиот, – тихо бормочет она. – С вашим курсантом дрался, с Юном, верно? Какой же идиот…
Ярко-красный магазин с транк-капсулами лежит отдельно от пистолета – отсоединился во время падения. Похоже, Фаррух не смог выстрелить из своего транк-пистолета, потому что после дуэли, возвращая магазин на его законное место, он не убедился, что тот вставлен до конца.
– Хотя, – Линкольн хмыкает, – если он тут развлекается, устраивая дуэли с курсантами, то почему я не могу? Почему нет? Верно же, курсант Арника? – с какой-то непонятной злостью в голосе спрашивает она.
Подумав, я осторожно киваю. Кажется, этот порыв Линкольн – мой единственный шанс уйти отсюда вместе с кодом ее браслета.
На счет «три» мы одновременно отсоединяем магазины от транк-пистолетов и выдвигаем иглу верхней капсулы. Линкольн, взглянув на экран планшета, что лежит на столе, что-то прикидывает в уме.
– У нас не больше трех минут, – говорит она, а затем…
Затем Линкольн нажимает кнопку, которая открывает забрало шлема.
– Юн не рассказывал? – Увидев мое выражение лица, девушка вновь опускает забрало. – Когда этот идиотизм, на который все почему-то закрывают глаза, проходит на поверхности, шлемы снимают, чтобы не повредить в процессе. Тот, кто побеждает, должен позаботиться о проигравшем и обратно надеть его шлем.
И Юн пошел на такой риск?!
– Судя по уровню процина, – продолжает Линкольн, – сегодня без шлема здесь можно провести минуты три, не больше, затем уже пойдет отравление. Его самый заметный симптом, – Линкольн демонстрирует мне магазин с транк-капсулами, – протанопия. Если процин начнет воздействовать на твой мозг, ты перестанешь видеть красный цвет и этот магазин покажется серо-зелено-коричневым. Впрочем, если сразу же надеть шлем, то вскоре мир вновь обретет привычные цвета, а вот если не надеть… – Линкольн качает головой. – Так лучше не делать, – хмыкнув, заканчивает она. – Может, просто сдашься и позволишь себя пристрелить?
Я качаю головой.
– Может, это вам стоит сдаться, капрал?
Линкольн криво ухмыляется.
– Черта с два.

* * *

Забрало на шлеме Линкольн опускается с тихим щелчком. Поднимая форменную куртку Фарруха, небрежно брошенную на стул, я сворачиваю ее, подкладывая девушке под голову.
Ох. Константин этому не обрадуется. Гладкая, нетронутая огнем кожа левой скулы начинает краснеть – похоже, ожидается нехилый синяк. Рассматривая мирно спящую Линкольн, я задаюсь вопросом: поддавалась она или нет? Я победила в честном бою, или же мне было позволено победить?
Выпрямляясь, я невольно охаю, хватаясь за ушибленные ребра. Так или иначе, эту победу легкой не назовешь: в сражении Линкольн меня не щадила.
– Арника, отзовись! – в ухе раздается взволнованный голос Берта. – Ты меня слышишь? Что у тебя там происходит?
Вновь опустившись вниз, я осторожно снимаю с Линкольн браслет и с замиранием сердца переворачиваю его.
– Получилось, – выдыхаю я. Быстро продиктовав Берту код, я защелкиваю браслет на запястье его владелицы. – Но я останусь без связи: Линкольн успела подстрелить Амоса.
– Да, получил оповещение. – Даже не видя Берта я знаю, что сейчас он хмурится. – Но… Нам уже нужно начинать. Тебя подхватит Сольвейг, я отправил ее проверить Юна, так что она недалеко от тебя. И, Арника… – Он заминается. – Просто… будь осторожнее, – заканчивает он спустя несколько секунд молчания. В ухе звучит тихое шипение: Берт перешел на общую частоту. – Код у меня, действуем по первому плану. Отряд Финна, отряд Солары… удачи нам. Отряд Солары, я отключаюсь. – Шипение раздается вновь. – Встретимся на третьей точке сбора, – тихо говорит Берт, прежде чем мой наушник отключается.
– Удачи, – шепчу я, но Берт меня уже не слышит.

* * *

И ведь у нас почти получилось убить всех капралов. В живых остался только один, тот, который поджидал нас на финальной точке, охраняя «заложников». Мы не успели добраться до него, не успели освободить Финна и Солару: время испытания подошло к концу в самый неподходящий момент.
Последним капралом, которого мы убили, была Валентина. В этом году она впервые принимает участие в финальном испытании, и никто не ожидал, что именно она станет почти непреодолимым препятствием на нашем пути.
У транк-пистолета совсем небольшая дальность выстрела, которая к тому же еще и весьма заметно сокращается при ветре: транк-капсулы сильно уходят в сторону. Считается, что предельная дистанция, с которой возможно поразить цель при ветре средней силы, что дул сегодня, – не больше шестидесяти метров. Что ж, Валентина с присущей ей легкостью развенчала это утверждение. Дважды: сначала, казалось бы, еще на безопасном расстоянии, только подбираясь к Валентине, мы потеряли хвостатого Фабиана, а затем Рица, который вместе с Клодом собирался пойти к финальной точке в обход и все-таки попытаться освободить заложников.
Мы застряли. Валентина не позволяла нам ни пройти вперед, ни свернуть с этой улицы.
Снайпер, планирующий выстрел, учитывает «поправку на ветер», а курсанты, работающие над планом для финального испытания, впредь будут учитывать «поправку на Валентину», в руках которой оружие ведет себя крайне непредсказуемо.
Мы потеряли еще двух курсантов, прежде чем нам удалось продвинуться, заставив Валентину покинуть свое укрытие и отступить вглубь. Она до последнего пыталась обороняться, но, как и у каждого из нас, у Валентины было четыре магазина с транк-зарядами, которые имеют свойство быстро заканчиваться, когда ты в одиночку пытаешься противостоять семерым. Выстрел, сразивший Валентину, был сделан Альмой, и, готова поспорить, все мы облегченно выдохнули вместе с ней, наконец-то услышав звук падающего тела.
Но звук показался мне слишком громким: похоже, падая, Валентина ударилась обо что-то шлемом.
– Надо проверить, – решительно заявила Паула, которая стояла рядом со мной.
– А если это ловушка? Если Валентина на это и рассчитывает? – услышав нас, немного нервно поинтересовалась Альма.
– Не думаю. Она пустая, – прокричала Сольвейг. – Она ведь перезарядилась на ходу, пока бежала к этому переулку, помните? – Девушка высунулась из-за перевернутой машины, которая служила ей укрытием. – Точно говорю, она полностью отстрелялась. Я считала выстрелы.
Заметив, что никто не стал стрелять по Сольвейг, остальные курсанты тоже вышли из своих укрытий.
– Путь к финальной точке свободен, – сообщила Сольвейг в микрофон, и эти слова прозвучали одновременно где-то позади меня и в моем ухе. Неужели Берт восстановил связь?
– Время почти вышло, вы уже не успеете. – Вновь услышав его жизнерадостный голос, я не смогла сдержать улыбку. – Но это не повод для расстройства, ведь мы все равно победили! Мы сделали это! – воскликнул он, заставив всех нас синхронно поморщиться от слишком громкого звука в наушниках. – Мы зашли дальше, чем кто-либо за последние шесть наборов курсантов! Эй, я что, зря убил кучу времени на перезагрузку? Отряд Солары, подай голос!
– Да ты же слова вставить не даешь. – Пат хмыкнул.
Сигнал, оповещающий об окончании испытания, раздается в наушниках, когда мы заходим в переулок, чтобы проверить Валентину. Я наклоняюсь, чтобы убедиться, что на шлеме капрала нет повреждений, как вдруг меня хватают за руку.
– Вы просто мелкие ублюдки, – еле слышно стонет Валентина. Ее веки трепещут, но, лишь приоткрыв глаза, она сразу же жмурится, резко выдыхая сквозь сжатые зубы. – Ч-черт, как же ярко… – Ее пальцы болезненно впиваются в мою руку. – Сколько времени я спала? – быстро проговаривает она.
– Пару минут, не больше. – Мой удивленный ответ вызывает у Валентины тяжелый вздох, после чего следует ряд крайне грубых выражений, которые я в последнюю очередь ожидала услышать от Валентины. Я даже не уверена, что понимаю значение всех слов. Кондор порой может себе позволить пару-тройку крепких словечек в присутствии курсантов, но почему-то мне кажется, что даже он позавидовал бы словарному запасу Валентины.
– Прибью того мудилу, что заставил меня напялить этот треклятый инъектор, – заканчивает капрал, вновь шумно выдыхая и открывая глаза. – Помоги мне встать, Арника, – она зевает, – а то транк все еще пытается вернуть меня в царство сна.
Опираясь на меня, девушка поднимается, но ей не удается удержаться на ногах и она повисает на мне.
– За что же вы так со мной? – хнычет она, зажмуриваясь вновь и свободной рукой хватаясь за стену.
– Что это с ней? – тихим шепотом спрашивает кто-то позади меня.
– Как только испытание закончилось, сработал ее инъекционный браслет, а при таком коротком промежутке между дозой транка и введением стимулятора их действие почти…
– Это кто там такой умный? – Не открывая глаз, Валентина поворачивается в сторону говорящего. – Как кпр… как капрал спрашиваю, кто там такой умный?
Тяжелый вздох.
– Курсант Пат.
Лицо Валентины расслабляется.
– Шаг вперед, курсант Пат. Так, а стрелял в меня кто? Точнее… – она сонно хмурится, – понятно, что стреляли все, где тот у-у-у… курсант, который попал? Где он, тот прекрасный стрелок, что обеспечил мне две недели жесточайшего похмелья?
Еще один тяжелый вздох.
– Курсант Альма.
– Альма? – удивленно переспрашивает Валентина, приоткрывая один глаз. – Серьезно? Не ожидала. Похоже, я занизила тебе оценку по своему курсу, но теперь… – Капрал не договаривает; побледнев, она вновь повисает на мне. – Ты, главное, сейчас не шевелись, – доверительно шепчет она мне на ухо, – иначе меня вывернет.
Так мы и стоим несколько минут.
– Своими ножками я начну ходить еще не скоро, – вновь заговаривает Валентина, – поэтому тащи меня теперь, курсант Альма, ко второй точке сбора. Вместе с Патом, конечно же, я помню про тебя… – Валентина пытается погрозить ему пальцем, но рука ее не слушается. – Арника, – командует девушка, вновь поворачивая голову ко мне, – теперь тебе нужно вручить меня курсанту Пату, только ак… – она широко зевает, – акку… акр… осторожно, в общем.

* * *

Когда я подхожу к условленному месту, Юн уже сидит на ступенях.
– Девять капралов, значит? – Увидев меня, он поднимается. – Все еще не могу поверить, что вам удалось перебить почти всех.
– Нам , – поправляю я его. – Нам  удалось.
– Кто из наших продержался до конца? – деловито интересуется он.
– Пат, Альма, Паула и я. Из отряда Финна остались трое. – Я вздыхаю. Поначалу все шло просто замечательно; Берт, зная точное расположение капралов, подводил нас к ним незамеченными, и мы прошли так две трети сектора… А потом случилась Валентина, которая подстрелила четверых.
– Берта забыла, – напоминает Юн. Сосредоточенно нахмурившись, он беззвучно шевелит губами, выписывая в воздухе какие-то цифры. – Пятеро выживших – это хорошо, это даст очень высокий коэффициент при подсчете… – бормочет он. – Что по убитым капралам?
– Поровну. – Я усмехаюсь и, дождавшись непонимающего взгляда Юна, поясняю: – Сольвейг и Клод одновременно выстрелили в капрала Грегора. Оба попали.
– Двойная доза транка. – Юн поеживается. – Бедняга. Его ведь сейчас и не разбудишь, теперь только ждать, пока сам проснется…
– Почему бы не ввести двойную дозу стимулятора?
Услышав мой вопрос, Юн с неодобрением цокает языком.
– Протокол, я так понимаю, ты так и не читала?
– Эта информация явно было в разделе «инструкции для капралов», – парирую я.
Юн хмыкает, признавая мою правоту. Какое-то время мы идем в тишине, но затем он все-таки решает снизойти до объяснений:
– Это разбудит капрала Грегора, вот только он почти сразу же умрет. Двойная доза стимулятора, введенная с промежутком менее получаса, вызовет остановку сердца. Гораздо безопаснее уложить капрала на носилки, спустить вниз и дать ему отоспаться как следует.
В моей памяти почему-то всплывают слова Линкольн. «Идиотизм, на который все почему-то закрывают глаза».
– Почему в протоколе все еще нет запрета на дуэли? – Я пристально смотрю на Юна. – Это же… безрассудство. Крайне опасное безрассудство.
– Кондор отстранился от проведения финального испытания, – пожав плечами, говорит он. – А командору Бенедикту все равно. Думаю, его это даже забавляет.
– И что же здесь забавного? – в замешательстве спрашиваю я.
Юн отвечает не сразу.
– Кондор… Не знаю, как после всего пережитого ему это удается, но он – идеалист. И Бенедикт это знает. Бенедикт знает, что дуэль – это что-то, что способно привести Кондора в ярость, и поэтому он, готов поспорить, даже рад закрыть глаза на то, что иногда курсанты предпочитают решать свои разногласия путем крайне опасного безрассудства. 
– Но ведь это…
– Не надо говорить Кондору. – Юн поворачивается ко мне. – Это будет выглядеть как-то… лицемерно, тебе не кажется? В конце концов, сегодня мы смогли одержать верх лишь благодаря подобному акту безрассудства.
– Тогда уж двум актам, – бормочу я, и Юн награждает меня озадаченным взглядом.

* * *

Третья точка сбора находится в переулке за зданием, в котором держали «заложников». Добравшись до нее, мы с Юном присоединяемся к Фабиану и капралу Финну, которые заняты упаковкой деталей уже разобранной вышки. Завидев показавшегося в переулке Амоса, Финн выпрямляется.
– Отлично, теперь все в сборе.
Его слова заставляют Юна нахмуриться.
– Капрал, вы… уверены? – кашлянув, осторожно спрашивает он. – К этой точке было приписано еще трое наших.
– Первая точка сбора отправила к нам гонца с просьбой о помощи. – Капрал Финн усмехается. – У них там небольшие неприятности: капрал Фаррух решил спустить оборудование на землю несколько… непривычным образом. Ящики этого не выдержали. Поэтому, как только мы закончили разбирать нашу вышку, курсанты Пат, Риц и Альма сдали свое оружие и отправились на первую точку сбора.
– Я как раз оттуда, – говорит Амос, подходя к нам. – Капрал Фаррух, наверное, еще не успел отойти от транка, потому что соображает он туговато. Капрал Линкольн в бешенстве: вышку, скорее всего, уже не восстановить. – Амос отстегивает кобуру с пистолетом и, положив ее на один из запечатанных ящиков, тоже принимается за упаковку.
Резкий писк планшета вновь заставляет Финна отвлечься.
– Непочтительный тон по отношению к капралу? – глядя на экран, говорит он уже без тени улыбки. – Что же, дам тебе шанс показать, насколько резво соображаешь ты, курсант Амос. – Финн обводит нас взглядом, в котором я успеваю заметить толику растерянности. – Поднимаю категорию угрозы с четвертой до второй. Экстренная эвакуация согласно протоколу – у вас три с половиной минуты на то, чтобы собраться, и время пошло.
– Сюда еще собирался прийти Берт, – переглядываясь со мной, вслух замечает Юн.
– Три с половиной минуты, – чеканит капрал Финн. – Благодарите Амоса.
Вздохнув, я возвращаюсь к упаковке аппаратуры, но тут Юн несильно толкает меня в бок. Завладев моим вниманием, он едва заметным кивком указывает на капрала Финна, и, проследив за взглядом, я понимаю, что встревожило Юна.
Магазины с транком Финн пересчитывает с абсолютно спокойным видом, но его левая рука, пальцы которой выстукивают по пластику коробки какой-то сумасшедший ритм, говорит о том, что он нервничает.
И нервничает очень сильно.
Закрыв очередной ящик, Юн, резко выдохнув, поворачивается к Финну.
– Протокол проведения финального испытания, инструкции для капралов, четвертый раздел, параграф четырнадцать, – быстро произносит он. – При смене категории угрозы в процессе эвакуации капрал обязан предоставить четкое и внятное обоснование принятому решению. – Юн поднимает голову, глядя Финну в глаза. – Капрал Финн, ваше решение связано с изменением погодных условий, не так ли?
Финн смотрит на Юна, явно опешив от его слов; затем, прикрыв глаза, он медленно кивает.
– Нужно убираться отсюда, – хрипло говорит он. – Если приборы не врут, на нас идет буря, и в течение часа она… эй, ты! – Его взгляд становится сердитым. – В инструкциях для капралов всего лишь три раздела!
– К нам должен был присоединиться Берт, – твердо повторяет Юн, но Финн лишь отмахивается.
– Группа с первой точки сбора выдвинулась двадцать минут назад, и за это время Берт уже успел бы добраться сюда. Так как его здесь нет, это может означать только то, что он ушел вместе со своей группой. Нам с вами поскорее стоит последовать их примеру, – уже немного раздраженно заканчивает Финн, запечатывая коробку с магазинами.
Неужели Берт забыл про меня?
– Вы же слышали, что творилось на первой точке сбора. Берта просто не отпустили, наверное, капралы не разрешили ему сменить точку, – обращаясь к нам с Юном, говорит Фабиан, и я хмыкаю в ответ на его реплику. Не разрешили ему, как же. Бьюсь об заклад, если понадобится, то Берт и из силента вытащит нужные ему слова. Нет, здесь что-то другое…
– Фаб прав, – вдруг заговаривает Амос. – На первой точке сбора явно не хватало рук.
– Но тебя же отпустили. – Я поворачиваюсь к нему. – Ты ведь шел мимо них, верно? Ты же видел Берта на первой точке сбора?
– Видел, – Амос кивает, – на первой точке сбора, – зачем-то повторяет он.
– Он что-нибудь сказал тебе? – шагнув к Амосу, спрашиваю я.
– Мы не разговаривали, – Амос неопределенно пожимает плечом, – он выглядел крайне занятым человеком. Не до меня ему было.
Что-то не так.
Это совсем не похоже на Берта. Он всегда старается выполнять свои обещания, а он пообещал мне, пообещал дважды , что мы уйдем вместе. Если бы он понял, что все-таки не сможет прийти, то непременно нашел бы способ сообщить мне об этом. Он бы передал сообщение либо сразу же, с первым «гонцом», либо через Амоса.
Что-то не так. 
Это уже не голос интуиции – это ее надсадный вопль.
«На первой точке сбора», – сказал Амос. Небольшая пауза – и «на первой точке сбора». «Видел» – затем небольшая пауза – затем подрагивание левого уголка рта – и «на первой точке сбора».
Амос солгал.
Или же… или же это страх за Берта подсовывает мне то, чего нет на самом деле, заставляя мое воспаленное сознание обманываться?
Или же Берт и на самом деле в опасности?
Я останавливаюсь, крепко зажмуриваясь. Думай, Арника, думай! Амос ответил мне, повторив мои же слова, – распространенный прием сокрытия лжи, но этого недостаточно, это ничего не доказывает, мне нужно больше, больше деталей…
Я должна видеть, как он лжет. Нужен вопрос, который застанет Амоса врасплох – и на который он может ответить лишь ложью.
– Эй, Амос, – собравшись с силами и заставив свой голос звучать беззаботно, окликаю я его. – Правду говорят, будто Альма сломала тебе челюсть из-за того, что ты засматривался на капрала Солару?
О да. Сейчас я готова расцеловать Паулу за ее любовь к сплетням, потому что этот вопрос заставляет напрячься не только Амоса, но и капрала Финна, который даже оторвался от последней коробки и теперь пристально смотрит на своего курсанта.
– Что за ерунда, – хмыкнув, наконец выдавливает Амос. – У тебя что, фильтры проциновые засорились? – язвительно интересуется он, но эти слова, эти эмоции, что выглядят так естественно, уже не имеют никакого значения.
Левый уголок рта. Мне не показалось.
– Где Берт? – напрямую спрашиваю я, сбрасывая с себя притворство. – Ты что-то недоговариваешь.
– Откуда мне знать? – Амос хмурится, весьма правдоподобно изображая смешанное с нарастающим раздражением недоумение.
– Где Берт? – повторяю уже громче, чувствуя подступающую панику.
– Возьмите себя в руки, курсант Арника, – с предостережением проговаривает капрал Финн.
– Он солгал, когда сказал, что видел его на первой точке сбора! – Я уже готова сорваться на крик. – Спросите его сами, капрал! Спросите его!
– Курсант, вы задерживаете эвакуацию, – шипит Финн сквозь зубы. – Это будет отражено в вашем личном деле. Амос, – Финн повышает голос, – ты видел Берта на первой точке сбора?
– Да, я видел его там, – уверенно отвечает Амос. – И нет, мы не разговаривали.
– Говоришь, он лжет? – интересуется Финн, поворачиваясь ко мне. – Он лжет, курсант Арника?
– Нет, – выдыхаю я, не веря тому, что вижу. Ни единого признака лжи; речь Амоса звучит уверенно, и это совсем не та наглая уверенность, которую предпочитают лжецы в попытке навязать собеседнику веру в свою ложь. Сейчас Амос говорит правду. Но как такое возможно?
– Замечательно, – цедит Финн сквозь зубы. – Теперь мы наконец-то можем выдвигаться?
Облегчение и торжество. Эти эмоции проскакивают во взгляде Амоса лишь на долю секунды, но мне этого достаточно.
– Нет. Мы не уйдем без Берта. – Я выхватываю из кобуры свой пистолет, наставляя его на Амоса.
Мгновение – и меня накрывает волной крика.
– Арника, перестань! – Юн.
– Ты совсем спятила?! – Фабиан.
– Курсант Арника, немедленно опустите пистолет! – Финн. – Немедленно!
И лишь Амос молчит, застыв в нелепой позе. Его взгляд оббегает все вокруг, пытаясь оценить расстановку сил.
Оружие осталось только у меня и у Юна, но ящик, на котором лежит кобура с пистолетом Амоса, находится в трех-четырех шагах от Фаба. Капрал Финн стоит с другой стороны от ящика, за Фабом, чуть поодаль, но, судя по короткому взгляду, брошенному на пистолет, он тоже пытается прикинуть, как быстро сможет до него добраться.
– И что теперь? – Амос разводит руками. – Перестреляешь всех нас?
– Курсант Арника, если вы сейчас же не опустите пистолет, вас исключат из Корпуса! – кричит Финн.
Что же я делаю?!
– Амос что-то скрывает, – горло сводит, я почти шепчу это. – Он знает что-то про Берта. Он точно знает.
– Да что на тебя нашло? – с негодованием восклицает Фабиан. – Берт уже давно в бункере!
– Это так, Амос? – тихо спрашиваю я, всматриваясь в его лицо. – Скажи нам, Берт в бункере?
– Ты… ты явно сдвинулась. – Амос качает головой, явно пытаясь изобразить на своем лице что-то вроде сожаления, но выходит фальшиво; и это еще сильнее укрепляет мою уверенность в том, что я не ошиблась. – Ты помешалась на нем.
Боковым зрением я улавливаю какое-то движение: пользуясь тем, что мое внимание приковано к Амосу, Фаб делает небольшой шаг, явно полагая, что я не замечу.
– Шаг назад, Фабиан, и лучше не дергайся, – низким, хриплым голосом говорит будто кто-то другой. – Я и в тебя транк всадить успею. Второй раз за сутки – не самые приятные ощущения, не так ли?
– Арника… Хватит, – послушно отступая назад, дрогнувшим голосом говорит он. – Мы все равно в большинстве.
– Но не в превосходстве. – Против моей воли губы растягивает странная, безумная ухмылка. Пути назад уже нет. – Меня не замедляет остаточное действие транка, и у меня есть пистолет. Вы слышали, капрал Финн? – я повышаю голос. – Амос мне так и не ответил.
– Опусти пистолет, Арника. – Голос Финна звучит неестественно спокойно. – Опусти пистолет, и мы со всем разберемся.
– Все еще может хорошо закончиться, Арника, – вдруг заговаривает Юн.
– Пристрели эту психичку! Чего ты ждешь?! – раздраженным возгласом Амос перебивает Юна.
– Приказы здесь отдаю я! – громко восклицает капрал. – Стрелять по ней только по моей команде или в случае движения! – Финн тяжело вздыхает. – Последний шанс, курсант. Не воспользуешься им – пойдешь под трибунал. Опусти пистолет, Арника.
Меня колотит крупной дрожью, и лишь рука, в которой зажат пистолет, остается неподвижной.
Берт в опасности – это единственное, о чем я сейчас могу думать.
Трибунал не имеет значения. Ничто не имеет значения.
– Все еще может хорошо закончиться, – повторяет Юн уже громче. – Не заставляй меня делать это. – В его голосе звучит мольба.
Ему придется атаковать меня. Юн не может ослушаться приказа, не может пойти против капрала. Он не может лишить Джимин последнего шанса на нормальную жизнь.
Но и я уже не могу отступить.
Прости, Юн.
– Не поступай так со своим отрядом, – продолжает Юн, и боковым зрением я вижу, что он медленно тянется к кобуре. – Прошу тебя, не поступай так с нами… Пат будет в ярости! – вдруг восклицает он, и я отстраненно отмечаю, что даже в такой напряженной ситуации этот возглас звучит слишком  эмоционально для Юна.
И… причем здесь Пат? Пат будет в ярости…  Проклятье.
Проклятье!
Я знаю, на что он пытается намекнуть: на единственный случай, когда Пат вышел из себя и поднял голос на Рица.
Быстро, всего лишь на мгновение, я перевожу взгляд на Юна. «Вниз» – показывает он мне глазами, затем смотрит на Фаба.
Что же ты творишь?!
– Не думаю, что Пат так сильно за меня переживает… не думаю, что ему стоит  переживать, – говорю я в попытке остановить Юна, но он качает головой.
– Он доверился тебе. – Я слышу упрек. – Он же твой друг.
Надеюсь, он знает, что делает.
Выдыхая, я на долю секунды прикрываю глаза, крепко сжимая рукоять пистолета и напрягаясь всем телом.
Открываю глаза – и время растягивается; я срываюсь с места почти одновременно с Финном, и в этот же миг Юн выхватывает пистолет из кобуры. На третьем шаге я резко ухожу вниз, пригибаясь, и капсула транка со свистом проскальзывает надо мной.
– Твою мать! – слышится голос Фаба. Юн подстрелил его, но со стороны все выглядело так, будто в момент его выстрела Фабу просто не повезло оказаться позади меня.
Мы с Финном находились на почти что одинаковом расстоянии от ящика с пистолетом, но я все-таки быстрее, чем он. Я опережаю его лишь на мгновение, но это позволяет мне отбросить пистолет в сторону, к стене, смахнув его с ящика, прежде чем я врезаюсь в Финна. Мне не удается лишить его равновесия, поэтому я ныряю под левую руку, которую он заносит для удара, и ухожу за спину, таким образом закрываясь от возможных выстрелов Юна и вынуждая капрала развернуться.
Все должно выглядеть так, словно Юн пытается помочь им, а не мне.
Когда Финн начинает разворот, я подбрасываю пистолет вверх, освобождая вторую руку, и, как только капрал поворачивается ко мне, я наношу оглушающий удар ладонями обеих рук по ушам, затем подхватываю свой пистолет, другой рукой срывая шприц-инъектор со стимулятором, что закреплен у Финна на поясе.
Осоловело озираясь, капрал Финн пятится назад. Несколько минут дезориентации ему обеспечены.
– Даже не думай, – предупреждающе говорю я, наставляя пистолет на Амоса, который успел добраться до откинутого мною пистолета и уже собирался его поднять. – Отшвырни его ногой как можно дальше от себя. И тебе, Юн, тоже лучше не дергаться. Стимулятор у меня, видите? – Поднимая вторую руку, я демонстрирую инъектор. – Я… я не хочу этого делать, но… – Собравшись с силами, я заставляю голос звучать твердо. – Вам стоить иметь в виду: если что-то пойдет не так, я успею пристрелить обоих и опустошить инъектор. Капрал Финн не сможет вас разбудить, и вряд ли он дотащит вас до бункеров в одиночку, – заканчиваю я, и все внутри сжимается в ужасе от произнесенных мною слов.
Я зашла слишком далеко.
Криво усмехнувшись, Юн подчиняется моим командам и, отсоединив от пистолета магазин, высыпает капсулы транка на землю, после чего давит их ботинком.
– Поговорим? – Повернувшись к Амосу, я толкаю его к стене.
– Мне нечего тебе сказать, – шипит он.
– О, тебе придется. – Я приставляю транк-пистолет к его груди. – Ты скажешь мне, где Берт.
Амос качает головой.
– Я так не думаю. – Он нагло усмехается, и, не сдержавшись, я бью по его лицу рукой, в которой зажат инъектор.
Амос вновь поворачивает голову ко мне, ухмыляясь, и кровь из рассеченной губы окрашивает эту ухмылку красным.
– Да-а, – протягивает он, – теперь я точно вижу: ты помешалась на нем. Чем же он заслужил такую преданность? – Амос хмыкает. – Ты ведь пойдешь под трибунал за это, ты знаешь?
– Тебе придется сказать правду, – твердо говорю я.
Он смотрит на меня с вызовом, и в его глазах нет страха.
– Даже если ты сейчас начнешь ломать мне пальцы – ничего не изменится.
Амос не боится меня, и, определенно, он не боится боли, которую я могу ему причинить. И правда, что такое боль для Ускоренного курсанта, чьи кости уже десятки раз ломались во время тренировок? Зная, что его всегда смогут вылечить в модуле, он чувствует себя неуязвимым – а напрасно.
Напрасно Амос полагает, что я не могу заставить его бояться.
Отбросив транк-пистолет в сторону, я хватаю Амоса за воротник куртки и, приблизившись к лицу, приставляю к его шее инъектор.
– Двойная доза, – я пытливо всматриваюсь в его глаза, – я всажу в тебя двойную дозу стимулятора, которая остановит твое сердце, и, так как здесь нет ни стазис-контура, ни реанимационной команды – оно остановится навсегда.
Я не могу сдержать довольную ухмылку, когда вижу, как в его глазах зарождается страх. Все мы боимся смерти.
Амос пристально смотрит на меня – и внезапно заходится в приступе истеричного хохота.
– А ведь все началось с тебя, – говорит он, давясь смехом. – Это твоя вина! Ничего… ничего этого не было бы, если бы ты вовремя сдохла! – выплевывает он мне в лицо, и я на мгновение возвращаюсь в недалекое прошлое.
«Седьмой… или восьмой этаж», – с запинкой повторил Амос слова Берта, когда тот вычислил местоположение капралов.
– Это был ты, – выдыхаю я. – Ты… ты пытался убить меня на той тренировке!
Седьмой или восьмой этаж. Я висела между седьмым и восьмым этажами, когда Амос перерезал мой трос. Мое падение все-таки не было несчастным случаем.
– Крс… курсант Амос? – слышу я позади неуверенный голос капрала Финна. – Это правда?
Но Амос будто даже не слышит своего капрала; он не сводит с меня взгляда, переполненного ненавистью.
– Все по-честному. – С этими словами он разводит руками, и его смех обрывается. – Твой маленький дружок отобрал единственного дорогого мне человека. Я хотел ответить ему тем же, но все пошло не по плану. Ты выжила, – кривая ухмылка, застывшая на лице Амоса, превращается в оскал, – и вы оба стали еще сильнее, чем прежде, будто все вам нипочем! Будто ничего и не произошло! А знаешь, что стало с Закаром? Знаешь, что стало с моим двоюродным братом?
Судя по пораженному выдоху капрала Финна, тот не интересовался родственными связями своего курсанта.
– Он все еще жив, – говорю я непослушными губами; столь жгучее чувство ненависти Амоса, что вскрылось так внезапно, действует на меня обескураживающе. – Берт ведь не пытался убить его, всего лишь…
– То, что Берт сделал с ним, – намного хуже, чем смерть, – раздраженно перебивает меня Амос. – Ты знаешь, что Закар пытался покончить с собой? Четыре раза – и это только те случаи, о которых мне сообщили! Я оказался рядом с ним во время последней попытки, и он умолял меня позволить ему умереть. Вот что твой дружок сделал с ним! – гневно восклицает он, шагая вперед, заставляя меня инстинктивно отпрянуть. – Берт лишил меня семьи, лишил того Закара, которого я знал; он сломал его, разрушил его личность, и это сошло ему с рук!
– Неправда, – слышу я позади себя голос Финна. Обернувшись, я вижу, что он стоит позади меня, держа в опущенной руке пистолет, – видимо, отойдя от удара, он успел распечатать коробку с транк-магазинами и зарядить пистолет Юна. – Берт предстал перед судом Справедливости, и тебе, Амос, тоже придется.
– Пусть так. – Амос легко пожимает плечами, внезапно успокаиваясь. – Я готов ответить за то, что сделал.
– И что же ты сделал? – с горечью спрашивает Финн. – Что же ты сделал, Амос?
Амос выпрямляется; его глаза загораются нескрываемым торжеством.
– Нагнал его на подходе к нашей точке сбора, – начинает он перечислять, – соврал, что эта , – кивком он указывает на меня, – подвернула ногу и не может идти, затем завел его подальше и подстрелил. Вам не найти его, – он отстраненно улыбается, – времени уже не хватит. Нам пора спускаться вниз, не так ли, капрал?
Финн качает головой, не в силах вымолвить ни слова.
– Ты отведешь меня к нему. – Вновь приблизившись к Амосу, я приставляю инъектор к его шее, но он лишь усмехается в ответ на мои действия.
– Что, убьешь меня? И чем тебе это поможет? Мертвые, знаешь ли, не особо разговорчивы. – Заметив, что Финн шагает к нам, собираясь что-то сказать, Амос хмыкает. – Ваши приказы тоже не помогут, капрал.
– Ты отведешь ее, – тихо говорит Финн. – Сам же сказал: есть вещи и похуже смерти. – Капрал поднимает голову, пристально глядя на Амоса. – Откажешься – и на твоем суде я буду настаивать, чтобы наказание за умышленное убийство курсанта выбрал профайлер, еще не прошедший настройку. Слышал историю про Мору?
Смерив Финна испуганным взглядом, Амос резко выдыхает.
– Говорят, крик ярости  – это пытка, каждая секундная доля которой растягивается в твоем восприятии до нескольких часов. «Еще не мертв, но уже в аду», – так это описал доктор Константин, а ведь это не он вызвал ярость Моры, она была сосредоточена не на нем, его зацепило случайно. – Хмыкнув, капрал Финн слабо улыбается. – Вижу, ты об этом слышал. Ты отведешь Арнику туда, где оставил Берта, после чего вы догоните нас, – твердо приказывает Финн, и Амос, прикрыв глаза, молча кивает.

* * *

Мы сворачиваем в переулок. Увидев лежащего Берта, я сразу же кидаюсь к нему, забывая обо всем. Амос, воспользовавшись моментом, сбегает, но сейчас мне на него плевать, потому что мой мир сужается до фигуры лежащего навзничь человека, рядом с которым валяется растоптанная капсула транка. Поверхностный осмотр не обнаруживает заметных повреждений, и я уже наклоняюсь к Берту, поднося к его шее инъектор, когда обращаю внимание на шлем. Отодвинув на мгновение одну из пластиковых заглушек фильтра, я убеждаюсь в том, что красноватый оттенок мне не почудился: фильтр действительно заметно загрязнен.
Черт, черт, черт!
Во время проверки шлемов Берт отвлекся на поиски запасного аккумулятора и поэтому вышел на поверхность с уже использовавшимся фильтром. Этого еще не хватало!
Резко выдохнув, я успокаиваю себя тем, что загрязнение не такое уж и сильное, и, судя по цвету, фильтром можно пользоваться еще часа полтора-два… Но рука, в которой зажат инъектор, все равно противно подрагивает, поэтому я сжимаю ее крепче. Невольно задержав дыхание, я ввожу Берту инъекцию стимулятора, и уже через полминуты его веки начинают подрагивать, а дыхание учащается; наконец он приоткрывает глаза.
– Ар… – Он запинается, с трудом фокусируя на мне взгляд. – Ар…ника? Что… что случи… – Его глаза вновь закрываются.
– Просыпайся. – Жалея, что его лицо закрыто шлемом, я несильно хлопаю его по плечу, пытаясь хоть как-то взбодрить. – Давай же, Берт, просыпайся, нам нужно идти!
– Не… кричи. – Не открывая глаз, Берт лениво отмахивается от меня. – Сейчас я встану и… и п-пойду, честно-честно… – Его рука медленно опускается на землю.
Он открывает глаза только после того, как я несколько раз больно щипаю его за бок.
– Эй! Арника? – Он смотрит на меня так, будто впервые видит, и – наконец-то! – стимулятор вернул Берту осмысленный взгляд. – Как… как ты здесь оказалась? Постой-ка, – хмурясь, он оглядывает переулок, приподнявшись на локтях, – а я как здесь оказался? Я не… не могу вспомнить.
– Потом объясню. – Я протягиваю ему руку. – Вставай. У нас осталось примерно сорок минут, чтобы добраться до бункера.
Схватившись за мою руку, Берт поднимается и тут же чуть не падает обратно – удержать его мне удается с трудом. Когда он обретает равновесие, то его взгляд останавливается на растоптанной капсуле транка – и леденеет.
– Кто это был? – ровно интересуется Берт, сразу же понимая все и без моих объяснений. Он шагает неуверенно, пошатываясь, поэтому я подставляю ему свое плечо.
– Амос, – коротко отвечаю я на его вопрос. – За Закара. Оказалось, они двоюродные братья.
Услышав имя, Берт останавливается.
– Амос был твоим напарником… Точно, я, кажется, начинаю вспоминать: он сказал, что с тобой что-то случилось, и я… Арника, он ведь ничего не успел тебе сделать? – спрашивает он, всматриваясь в мое лицо под прозрачным забралом шлема. – Ты как, ты в порядке, он не ранил тебя?
Тревога в голосе, в глазах Берта поражает меня своей силой. Он мог навсегда остаться здесь. Он мог проснуться уже силентом, что в условиях одиночества на поверхности можно приравнять к смерти, и единственное, что его сейчас беспокоит, – не ранена ли я?
– Буду в порядке. – Я улыбаюсь ему, чувствуя, как перехватывает горло. – Буду в порядке, как только мы с тобой доберемся до бункера.
Когда мы выходим на Луч, то я не удерживаюсь от вздоха облегчения, завидев вдалеке здание Института.
Рано обрадовалась. 
Минуты через две я понимаю, что Берт все сильнее наваливается на меня, а его шаги замедляются. Следующие триста метров я практически тащу его на себе, но, когда он спотыкается, мне уже не удается удержать его от падения, и он заваливается набок.
– Что-то… – перекатившись на спину, он крепко жмурится, затем широко раскрывает глаза, – что-то не так со мной, глаза слипаются… Черт. Такое чувство… – он зевает, – будто транк вновь начинает действовать.
Как такое возможно?!
– Я сделала тебе укол стимулятора, – опускаясь рядом с Бертом, говорю я, стараясь сохранять спокойствие, – скоро он подействует в полную силу и окончательно нейтрализует транк в твоем организме.
– Арника, – Берт сонно улыбается, – это работает немножко по-другому. Стимулятор уже подействовал, я ведь смог проснуться… – Он вновь зевает. – Это… это как было с Валентиной, только… иначе. Наверное, с моей нервной… – очередной зевок, – с моей нервной системой все же что-то не так после Ускорения… – еще один зевок, – или побочные эффекты тут ни при чем и мне просто… просто нужно было чаще… чаще… высыпаться, – выдыхает он, и его веки смежаются.
– Не вздумай засыпать! – Требовательной тряской за плечи я все-таки заставляю Берта открыть глаза.
– Я… я не дойду, Арника, – тихо говорит он, глядя куда-то в сторону, через мое плечо. – Уже не успею.
– Не говори ерунды. У нас еще около получаса. – Я тяну его на себя, пытаясь помочь подняться, но Берт качает головой.
– У тебя, – он с трудом держит глаза открытыми, – у тебя,  Арника.
– Я помогу тебе, здесь же недалеко! – с отчаянием восклицаю я, показывая в сторону Института. – Ну же, Берт, осталось совсем немного!
– Врени… времени гразд… гораздо меньше, чем кажс… – бормочет он заплетающимся языком. – Но ты еще… ты мошь успеть… А… ника, пжалста… беги, – он нервно сглатывает, – мрть уже близко… близко…
Он что, действительно думает, что я могу его здесь бросить?!
– Именно! Институт совсем близко! – Я вновь трясу Берта, и тому удается сфокусировать взгляд на моем лице.
– Не… не инт… инст… не он близко. – Громко выдохнув, он протягивает дрожащую ладонь, касаясь забрала там, где находится моя щека. – Она. – Берт поворачивает мою голову в сторону, противоположную Институту, и я застываю.
Красная смерть. Вот что пытался сказать Берт.
Сейчас она выглядит лишь тонкой темно-багровой полосой на горизонте, прямо под облаками, но я знаю, что уже совсем скоро она будет здесь. Задержимся на Луче – и погибнем в пылевой буре, что сейчас движется на нас с восточной части города. Эту бурю зовут Красной смертью из-за того, что, помимо обычной пыли, она несет с собой взвесь процина, который частично кристаллизовался из-за низкой влажности воздуха и засухи последних месяцев. Фильтры засорятся почти сразу же – а концентрация газообразного процина внутри такой бури смертельна.
Почувствовав, как Берт касается моей руки, я поворачиваюсь к нему. Прохладные пальцы нерешительно переплетаются с моими. Он все еще держит глаза открытыми; сонно моргая, он всматривается в мое лицо, но сейчас в его взгляде нет ни тревоги, ни печали – он будто пытается меня запомнить .
– Прсто… просто позволь мне… это моя… чредь… от… отпустить карниз, – выговаривает он, и эти слова вырывают из моей груди глухое рыдание.
Я знала, что могу выжить после падения, что у меня есть шанс, – но у Берта такого шанса сейчас нет, и он знает это, знает, что не переживет Красную смерть. Падая, он не хочет утянуть за собой и меня. Всхлипывая, я наклоняюсь, крепко обнимая своего друга, и он тратит последние силы на то, чтобы ответить на объятие.
Соберись, Арника.
Мучительная смерть от процинового отравления – это последнее, чего заслуживает Берт.
Ты знаешь, что должна сделать.
Приставив инъектор к его шее, я делаю укол и, отстраняясь, вижу, как Берт непонимающе хмурится. Его дыхание становится поверхностным, заметно учащаясь, а по телу пробегает сильная дрожь. Взгляд расширенных зрачков, что почти поглотили радужку, мечется по моему лицу – и вдруг застывает.
Сердце Берта остановилось.
Он умер.

* * *

Теперь счет идет на секунды.
Секунд пять уходит на обмен фильтрами – выдернув фильтр из шлема Берта, я заменяю его своим, более чистым. Затем расстегиваю его форменную куртку и, прощупывая грудь, убеждаюсь, что под тканью футболки нет никаких твердых элементов, – навредить сейчас может даже маленькая пуговка.
Ты сможешь, Арника. Ты уже делала это когда-то.
Положив левую руку на грудь Берта, я прикрываю ею место, где сходятся ребра, – там находится самая хрупкая часть грудины, мечевидный отросток. Правую руку располагаю вдоль тела так, чтобы мой локоть был направлен в сторону его живота. Выдыхая, я сжимаю ладонь в кулак и ударяю им в центр груди, чуть выше своей левой руки.
Но сонная артерия под моими пальцами остается безмолвной.
Пульса нет.
Я вновь сжимаю дрожащую руку в кулак. Прекардиальный удар может запустить сердце лишь в течение тридцати секунд после его остановки. Последний шанс.
Смерть еще одного друга, смерть Берта  я не переживу.
Давай же, Берт. На Луче и так осталось слишком много жизней.
– Давай же! – отчаянно кричу я, вновь нанося удар.
Секунда, вторая – и Берт широко распахивает глаза, шумно втягивая ртом воздух.
– Я умер, – выдыхает он, бешено озираясь по сторонам. – Я умер, я умер…
Обхватив шлем Берта руками, я останавливаю его взгляд на себе.
– Умер, – мелко кивая, подтверждаю я, чувствуя, как слезы катятся по щекам. – Ты был мертв почти полминуты.
– Что… что это было? – задыхаясь, спрашивает он. – Арника, почему ты до сих пор здесь?! Беги!
Я прикрываю глаза, и забрало моего шлема с глухим стуком соприкасается со шлемом Берта.
– Вторая доза стимулятора, остановка сердца и прекардиальный удар. – Я нервно сглатываю. – Бежать? Только вместе. – Берт хочет повернуться в сторону надвигающейся бури. – Помнишь, – удерживая его голову трясущимися руками, я улыбаюсь сквозь слезы, – помнишь, я обещала, что сделаю тебя? Ты все еще должен мне пробежку, Бертрам, и этот долг я собираюсь взыскать прямо сейчас, так что вставай и беги!
Берт поднимается на ноги, и я все же не удерживаюсь от взгляда на горизонт. Красная смерть поглотила уже половину Луча.
– Догоняй! – восклицает он, срываясь с места.
Беги, умник. Беги так быстро, как только можешь.
Но Красная смерть все-таки оказывается быстрее. Она настигает нас совсем рядом с Институтом. Только я успеваю разглядеть прозрачные двери, что когда-то вращались, – нас накрывает плотным облаком колючей пыли. С каждым метром дышать становится все труднее, и я заставляю себя замедлить дыхание – но совсем скоро фильтр шлема забивается настолько, что я уже не могу сделать вдох.
Фильтр я выдергиваю только тогда, когда грудь начинает разрываться изнутри, а перед глазами все темнеет. Жадно хлебнув отравленного воздуха, вновь задерживаю дыхание.
Четыре вдоха – ровно столько мне понадобилось, чтобы добежать до дверей Института. Оказавшись в холле, я приостанавливаюсь, выдыхая, медленно, постепенно, – чтобы не услышал Берт. Концентрация процина здесь уже не так опасна, как внутри бури, поэтому я позволяю себе пятый, шестой и…
– Наконец-то! – Крик Юна отдается в холле сильным эхом. – Быстрее сюда! – Он машет нам из раскрытого лифта.
Выдох. Вдох номер семь. Задержка дыхания.
Я залетаю в лифт вслед за Бертом, и Юн сразу же бьет по кнопке, закрывая двери. Лифт начинает движение, и, бросив быстрый взгляд на шлем Берта и убедившись в том, что его фильтр все еще исправен, я опускаю голову так, чтобы скрыть отсутствие фильтра в своем шлеме.
– Воздух кабины очищен. – Эта фраза, сказанная безэмоциональным голосом Электо, звучит музыкой для моих ушей. Выдохнув, я быстро снимаю шлем и убираю его за спину.
– Вы где застряли?! – сняв шлем, гневно восклицает Юн. – Амос уже полчаса в бункере, вы какого черта так долго сюда ползли?
– Извини. – Берт проводит рукой по взъерошенным волосам, пытаясь хоть как-то их пригладить. – Просто… я умер, – будничным тоном сообщает он.
От этих слов лицо Юна вытягивается в удивлении, а внутри меня как будто что-то лопается – или же мне так кажется, а этот странный звук издает мой шлем, выпавший из руки. Когда нужно было спасти Берта, истерика вежливо отступила назад, позволив мне сохранить трезвую голову, но теперь она, потеряв терпение, решила взять свое. Меня трясет от пережитого страха, когда я вцепляюсь в Берта.
Я могла его потерять.
Даже не знаю, смеюсь я или плачу, ведь единственное, что сейчас имеет значение, – это то, что я обнимаю Берта, живого Берта, чье сердце снова бьется.
Берт проводит ладонью по моим волосам.
– Живой, – шепчу я, уткнувшись в его плечо. – Ты живой. – Стискивая его в объятьях еще крепче, я всхлипываю – кажется, все-таки плачу.

* * *

У лифта нас ждет целая толпа курсантов и капралов. Я сразу же замечаю взволнованную Солару, рядом с которой стоит Финн, явно пытающийся ее успокоить. Услышав скрежет открывающегося лифта, все замолкают, поворачиваясь к нам. Юн выходит из лифта первым, я же не могу отпустить Берта, не могу разжать руки, это выше моих сил…
– Пойдем, Арника. – Берт мягким движением подталкивает меня в спину. Так мы и выходим из лифта, продолжая держаться друг за друга.
Я отпускаю его только тогда, когда замечаю Амоса, который стоит в окружении капралов. Пелена застилает глаза, и я, не помня себя от ярости, кидаюсь вперед.
– Арника! – Юн пытается остановить меня, но я наношу удар локтем и выворачиваюсь, уходя от захвата.
– Стой-стой-стой, – на моем пути встает Берт, который предостерегающе протягивает ко мне руки, – не надо, Арника. Пожалуйста, – умоляюще просит он. – Пусть… пусть это наконец-то закончится. Амос и так получит свое. – Берт показывает куда-то в сторону, и, повернув голову, я вижу, что к нам идет помощник Справедливости, сопровождающий трех профайлеров.
– Но он же… – начинаю я, но вовремя проснувшийся здравый смысл заставляет меня оборвать фразу. Не стоит говорить Берту, что это Амос был тем, кто пытался меня убить на тренировке. – Ты прав, – со вздохом признаю я. Пусть эта история, которая началась со сломанного мною носа Макса, закончится здесь и сейчас.
– Вот и хорошо. – Берт выдыхает с облегчением. Внезапно он пошатывается, но его успевает подхватить Юн.
Где же медики? Оглядываясь в их поисках, я вдруг встречаюсь с неожиданно цепким взглядом девушки в белом свитере, которая стоит напротив. Агата шагает прямо на меня, заставляя отпрянуть назад, и, посмотрев за ее спину, я вижу, что и остальные седовласые разворачиваются ко мне, игнорируя помощника Справедливости, который расспрашивает Финна.
Продолжая неотрывно смотреть в мои глаза, Агата делает еще один шаг – и все три профайлера одновременно поднимают правую руку, указывая на меня пальцем.
Это Подтверждение. Профайлеры подтверждают мою готовность войти в отряд разведчиков-диверсантов; они подтверждают, что я способна осознанно отобрать жизнь.
Когда-то давно меня пугала мысль о том, что однажды наступит момент, когда я пройду Подтверждение. Теперь же, получив его, я чувствую лишь… да ничего  я не чувствую.
– Смотри на меня, курсант, – слышу я голос Кендры за своей спиной. – Реакция зрачка в норме, сердцебиение учащенное… Доставьте Берта в медблок Корпуса, доктор Константин уже готовит для него модуль.
Профайлеры уже потеряли ко мне интерес – но не Агата. Взгляд ее прозрачных глаз все еще какой-то неведомой силой удерживает меня на месте, не позволяя разорвать зрительный контакт. Что же ты ищешь, седовласая?
– Арника! – Я вздрагиваю, когда меня окрикивает Кендра, похоже, уже не в первый раз.
Может, мне кажется, но Агата будто вздрагивает вместе со мной, наконец-то отпуская меня и позволяя повернуться к Кендре.
– Мне нужно тебя ос… вот же черт! – Глаза Кендры расширяются, стоит ей увидеть мое лицо.
– Арника..? – Берт произносит мое имя с растерянной беспомощностью.
Они смотрят на меня с одинаковым ужасом в глазах. Это… это ведь не из-за Подтверждения?
Я чувствую на губах теплое, щекотное касание, которое переходит на подбородок. Поднеся пальцы к лицу, я понимаю, что из носа идет кровь.
Пелена, что все еще застилает глаза, пришла вовсе не с яростью.
Пальцы испачканы именно кровью, я чувствую ее запах, – но вижу лишь зеленовато-коричневые пятна… на серой коже. Я полностью перестала видеть красную часть спектра.
Кровь из носа говорит о том, что действие процина уже успело затронуть мозг.
Перед тем как темнота забирает меня, я успеваю услышать, как кто-то кричит мое имя.

Часть шестая
Статус: под следствием

* * *

В сознание я возвращаюсь постепенно. Темнота, что оказалась слишком вязкой, не торопится отпускать и с большой неохотой возвращает мне ощущение собственного тела. Но осязание подводит, посылая в мозг слишком странные, непонятные сигналы: я чувствую себя голограммой с размытым контуром, которая все никак не обретет окончательную форму.
Лишь через какое-то время я понимаю, что лежу на чем-то жестком, в не самой удобной позе. Громкость ощущений все нарастает, и я начинаю чувствовать щекой прохладную шершавость бетона – лежу я, кажется, на полу. Правая рука затекла, похоже, придавлена чем-то тяжелым. Я пытаюсь освободить ее, но не получается.
Рука не шевелится.
Да, я узнаю это ощущение; все тело сковано в уже знакомом застывшем напряжении. Отзывающееся в ушах гулким звуком сердцебиение учащается.
Кто-то парализовал меня, но в этот раз все иначе.
Мне приходится приложить большие усилия, чтобы открыть глаза. Не могу контролировать даже собственное дыхание; движение глаз – это все, что мне сейчас доступно. Перед глазами все расплывается, и, когда мне все же удается сфокусировать взгляд, когда я осознаю то, что вижу, перед собой, из груди рвется крик.
Но закричать мне так и не удается.
Тяжесть на руке – это голова Берта.
Крик отчаяния, что застрял, так и не получив выхода, бьется в бессильной ярости, раздирая легкие и выламывая ребра.
Я же отдала Берту свой, исправный фильтр! Он не успел забиться, я же видела!
Берт лежит с приоткрытым ртом, его подбородок расчерчен дорожками крови, которая уже успела подсохнуть. Из-за того, что я не различаю красный цвет, его кожа кажется мне серой. Пустой, мертвый взгляд остекленевших глаз застыл на моем лице.
Боковое зрение цепляется за странную фигуру, и я смотрю в ее сторону. Цвет волос Паулы сейчас выглядит для меня оливковым. Паула, жизнерадостная красавица Паула лежит изломанной куклой рядом с Клодом, и их лица, обращенные друг к другу, тоже залиты кровью.
Глаза Юна закрыты. Впервые за все время, что я знаю Юна, его лицо выглядит столь умиротворенным, и я даже могла бы подумать, будто ему снится что-то очень хорошее, что Юн видит сон, в котором он счастлив… если бы не эти кровавые потеки.
С каждым мгновением крик, что продолжает уничтожать меня изнутри, становится все громче. Даже не видя остальных, откуда-то я знаю, чувствую , что вместе со мной на этом полу лежит весь мой отряд.
Они… они ведь живы? 
Я прикрываю глаза, вслушиваясь в ощущения в правой руке, но почувствовать пульс Берта мне так и не удается. Изо всех сил я пытаюсь сдвинуть руку с его затылка хоть на пару сантиметров вниз, к шее, – и ничего.
Что же произошло?! И…
И где  мы сейчас?
Потолок высокий, освещение слишком странное, совсем не похожее на свет ламп. Невероятным усилием мне все-таки удается приподнять голову, всего лишь на мгновение, но я успеваю увидеть большие окна, в которые льется красноватый солнечный свет.
Под землей таких окон быть не может.
Где-то позади раздаются шаги и шуршание одежды.
– Кажется, приходит в себя, – слышу я смутно знакомый мужской голос. – Не рановато ли?
Опасность. Я чувствую ее всем своим нутром, и это ощущение нарастает вместе со звуком приближающихся шагов. Этот человек идет ко мне с недобрыми намерениями, и он все ближе и ближе…
Яростное отчаяние перестает пытать меня, затихая в груди. Затаившись, оно прислушивается вместе со мной, выжидая момент, и, когда шаги звучат уже совсем рядом, именно оно, вспыхнув, дает мне силы, помогая наконец-то сбросить путы оцепенения. Я высвобождаю правую руку и, перекатившись в сторону, вижу, что ко мне наклоняется высокий человек в сером защитном костюме с маской. Я бью его в кадык, и, хоть ткань костюма и ослабляет силу удара, человек все же издает сдавленный хрип, хватаясь за горло.
Мне удается подняться на ноги. Голова кружится, все вокруг плывет, я вижу лишь силуэты; кто-то пытается захватить меня за плечи, но я выворачиваюсь, отвечая ударом, кажется, куда-то в челюсть, который выходит гораздо мощнее предыдущего. Мою руку перехватывают, но я разворачиваюсь к атакующему и наношу свободной рукой сдвоенный удар по корпусу, заставляя его согнуться.
Удар в голову, довольно слабый, но все же ощутимый, становится для меня неожиданностью. Я даже не успеваю разглядеть, кто его нанес, потому что вдруг все в моих глазах окончательно сливается, превращаясь в набор смазанных пятен.
Меня вновь хватают за плечи, блокируя руки.
– Арника, хватит! – слышу я чей-то крик.
Я знаю этот голос, это кричит Паула. Но… как она может кричать? Она же… она все еще лежит на полу без движения, уставившись в потолок стеклянным взглядом, я же вижу… Я видела…
Но человека в маске и в защитном костюме больше нет, есть только доктор Константин, который хватает ртом воздух, обхватив ладонью горло; другой рукой он протягивает Кендре шприц. Есть Альма, которая, скривившись, держится за ребра, и Юн, который потирает ушибленную челюсть. Есть Паула, которая стоит чуть поодаль, глядя на меня с нескрываемым испугом.
Что я наделала?!
– Дер… держи ее, Клод, – скрипучим, едва слышным голосом командует Константин, когда Кендра осторожными шагами приближается ко мне со шприцом в руке.
– Это я… я здесь, – выдыхаю я. – Я не хотела, честное слово… это был кошмар… простите…
Кендра останавливается, бросая вопросительный взгляд на Константина.
– Все р-равно… коли, ей… н-не помешает, – с большим трудом выговаривает доктор, и я расслабляюсь в руках Клода, позволяя Кендре сделать укол.

* * *

Просыпаясь, я в очередной раз слышу до боли знакомый мерный звук старинных часов. Не так давно с этого звука начинался каждый мой день; похоже, пока я была в отключке, меня перенесли в медблок Константина. Попытавшись приподняться, я обнаруживаю, что на моей голове закреплены электроды, и какой-то из них, видимо, соскакивает, потому что аппарат рядом с кроватью издает резкий писк.
– Доброе утро. – За ширму заходит Константин. Его голос все еще звучит немного хрипло.
– Как… – Мой голос тоже хрипит, поэтому я прокашливаюсь.
– Как мое горло? – Доктор криво усмехается. – Все еще страдаю, когда слышу звук собственного голоса… но ты ведь не об этом хотела спросить, не так ли? – интересуется он, наклоняя голову. – Берт в порядке. Ему повезло, проциновый фильтр не успел засориться. Последствия от передозировки стимулятора незначительны.
Я выдыхаю, прикрывая глаза. Берт в порядке. 
– Даже модуль не потребовался, – продолжает Константин. – Пара дней – и он полностью восстановится.
– А… остальные? – неуверенно спрашиваю я.
Константин пожимает плечами.
– Ну, Юну пришлось отращивать в модуле новый зуб. – Доктор поправляет электрод на моей голове. – Ты-то как? Больше нет желания бросаться на людей?
– А если бы было? Ничему жизнь вас не учит, доктор. – Я невольно усмехаюсь, заметив, как Константин поднимает бровь в удивлении. – Вам давно пора понять, что бессознательных пациентов лучше привязывать, а то мало ли…
– Пора бы. – Улыбка на его лице блекнет. Он тяжело вздыхает, и я понимаю, что он не знает, как бы перейти к плохим новостям.
– Мне не повезло так, как Берту, и во время бури я все-таки попала под воздействие процина, – начинаю я за него. – Судя по кровотечению, процин успел подействовать на мозг.
Константин молча кивает.
– Ко мне вернулось нормальное зрение, – продолжаю я, – значит, процин из организма уже выведен. И, так как я все еще могу говорить, силентом я стать не успела. Тогда что со мной не так, доктор?
Вздыхая, Константин подходит к аппарату, к которому ведут провода от закрепленных на моей голове электродов. Взглянув на дисплей, он вновь тянется ко мне, чтобы поправить электроды еще раз. Но, кажется, на дисплее ничего не меняется, и брови Константина поднимаются в удивлении.
– Не может быть, – бормочет он, переводя взгляд на меня. – Как ты себя чувствуешь? – осторожно спрашивает он.
– Небольшая слабость, только и всего… Ай! – восклицаю я, когда Константин награждает меня болезненным щипком. – Это еще зачем?
Но доктор не отвечает. Вернувшись к дисплею, он наблюдает за ним в течение пары минут.
– Что со мной не так? – настойчиво повторяю я свой вопрос.
– В том-то и дело. – Голос доктора звучит глухо. – Понятия не имею. – Он поднимает взгляд. – Я не знаю, насколько большую дозу процина ты успела получить, и не могу понять, как именно  он на тебя подействовал. Пока ты спала, я фиксировал слишком странную мозговую активность. Больше всего это было похоже на быструю фазу сна, но… твой мозг будто бы находился в ней все это время, а так не бывает… точнее, так не должно быть, – поправляется он, – фазы сна всегда чередуются, быстрый сон обычно длится минут десять-пятнадцать, не больше, и во время него человек очень легко просыпается, но… Мне никак не удавалось тебя разбудить. И вот ты наконец-то проснулась, сама, но мозговые ритмы не изменились, рисунок все тот же.
– И… что это значит? – спрашиваю я растерянно.
– Я ничего не понимаю. – Вновь тяжело вздохнув, Константин разводит руками. – Ты… ты как будто все еще спишь.

* * *

Сутки наблюдения ничего не проясняют: мозговые ритмы не меняются, а Константин все так же не может понять, как подобное вообще возможно. Но он все-таки соглашается отпустить меня из медблока – после того, как я клятвенно заверяю его, что буду носить, не снимая, наушники из набора для рендера, чтобы он хоть как-то мог отслеживать состояние мозга. Доктор сильно встревожен, хоть и пытается это скрыть; мне же причины его тревоги не совсем понятны, так как я не чувствую ничего необычного.
Но эта тревога передается мне вместе с его словами о том, что могут вернуться галлюцинации. Доктор настаивает, чтобы отряд присматривал за мной, требуя не оставлять меня надолго в одиночестве.
Вот только мне и не придется.
Лишь когда на пороге медблока возникают два помощника Справедливости, которые пришли, чтобы защелкнуть на мне наручники и сопроводить на уровень полицейского отделения Корпуса, я вспоминаю о том, что произошло на поверхности.
Список моих прегрешений, по возрастающей степени тяжести:
1. Задержала эвакуацию.
2. Ослушалась прямого приказа.
3. Напала на капрала.
4. Угрожала смертью другому курсанту.
5. Грозилась оставить капрала и трех курсантов спящими на поверхности, и, так как мне было известно об ухудшении погодных условий, это также приравнивается к угрозе смертью.
Происходящее совсем не походит на допрос. Меня даже не спрашивают о случившемся, нет; незнакомый капрал с белой нашивкой на рукаве разъясняет мне причины для каждого пункта обвинения, рассказывая о случившемся так долго и нудно, словно меня там вовсе и не было, а второй помощник Справедливости лишь молча кивает почти на каждое его слово.
Они не собираются меня отпускать. Все то время, что будет идти следствие, мне предстоит провести в изоляторе Справедливости, о чем в конце своего монолога сообщает нудный капрал.
Но вдруг в допросной появляется запыхавшаяся Солара, которая с ходу заявляет о нарушении в процедуре проведения допроса: оказывается, меня не могут допрашивать в ее отсутствие. Увидев наручники на моих руках, она громко возмущается, добиваясь того, что их с меня снимают.
«Она не преступник!» – в запале кричит Солара. – «Вы не можете судить ее за то, что она спасла человека!»
О, они могут. Еще как могут и будут.
Солара не в силах освободить меня от судебного разбирательства, но кое-что ей все-таки удается: она избавляет меня от необходимости сидеть в изоляторе Справедливости по соседству с человеком, который пытался меня убить. Она выбивает для меня разрешение вернуться в казармы, для выдачи которого, помимо нее, за меня поручились еще три капрала: Валентина, Линкольн, что было неожиданно, и, что оказалось крайне неожиданно , Финн. Его слово стало решающим.
Не думала, что он встанет на мою сторону.
Следующий допрос проводит уже другой капрал, в присутствии профайлера, потом меня допрашивают вместе с Бертом, потом еще раз – отдельно, потом с Амосом, которого я видеть спокойно не могу…
Похоже, что процин все-таки что-то сделал с моим мозгом. Эмоции, чувства, переживания, – все вдруг потускнело. Глядя на Амоса, я понимаю, что чувствую лишь отголосок той ярости, с которой кидалась на него, выйдя из лифта. Это было совсем недавно, но воспоминание об этом почему-то уже успело размыться, я не могу на нем сосредоточиться…
Я не могу сосредоточиться ни на чем .
Это похоже на связь с сильными помехами. Капрал спрашивает, Амос отвечает, и приходится заставлять себя вслушиваться в их диалог, потому что с каждым мгновением мне все сложнее понимать, о чем они говорят: их голоса растворяются в шуме, который становится все громче. Это совсем не похоже на туман, что заволакивал мои воспоминания первое время после смерти Гаспара, после срыва и приема стаба – едкий, колючий шум не только заполняет собою память, но и мешает думать, не позволяя собраться с мыслями.
Капралам приходится по несколько раз повторять вопросы, обращенные ко мне, но хуже всего приходится профайлерам.
Вопросы ко мне повторяются не один раз, а профайлеры в моем присутствии выдыхаются, теряя концентрацию, гораздо быстрее, чем обычно. Поэтому допрос Юна, которого вызывают уже после Амоса, выходит коротким: его ведет Линкольн, и она почти не задает вопросов, лишь фиксируя показания в протоколе. Рассказ Юна звучит лаконично и безэмоционально; точно так же безэмоционален и юноша в белом, что сидит напротив. Даже когда Юн рассказывает, как пытался остановить меня, профайлер не реагирует на его слова.
Это потом, гораздо позже, я узнаю, как старательно Юн готовился к этому моменту, как долго он репетировал, проверяя реакцию Джимин на каждое предложение своего монолога. Юн поступил так же, как Амос – там, на поверхности, когда Финн переспросил, разговаривал ли Амос с Бертом, тот не солгал, ответив отрицательно, ведь он говорил с ним не на первой точке сбора.  Он сказал лишь часть правды.
«Я следовал приказу капрала» – говорит Юн. – «Я выстрелил только тогда, когда Арника побежала, но она пригнулась, поэтому капсула транка попала в курсанта Фабиана, который находился на той же траектории».
Чистая правда и ничего кроме. Кто бы мог подумать, что за правдой можно спрятать истину.
К слову, даже Фабиан искренне уверен в том, что Юн целился в меня.
Если сначала нудный капрал убеждал меня в том, что мне, как предателю Корпуса, не избежать изолятора Справедливости, то второй день следствия завершается тем, что он уже настаивает на моем исключении из Корпуса и, как он выразился, на «принудительном переводе в группу персонала, что обслуживает инфраструктуру бункера». Судя по многообещающему взгляду, с него станется отправить меня на технический уровень прямо под Корпусом, следить за состоянием канализационных труб. Я слышала, что там все вроде бы на автоматике, но… с него станется. 
Впрочем, все лучше, чем изолятор Справедливости.
Лежа вечером в своей кровати, я думаю о том, что этот раз, когда я ночую в казарме, может стать последним. Если меня переведут на технический уровень, то, скорее всего, я уже не смогу видеться со своим отрядом.
Я не смогу видеться с Бертом.
Но на самом деле то, каким будет итоговое решение Справедливости – неважно, ведь нет ничего важнее того, что мой друг все еще жив. Любые возможные последствия теряют свою значимость на фоне его возможной гибели.
Следующий день следствия начинается с допроса капрала Финна – и все меняется.
Финн защищает меня, наверное, даже еще более яростно, чем это делала Солара. Он разносит обвинение в пух и прах.
«Здесь нет никакого преступления», – говорит он, едва заходя в допросную, что заставляет помощников Справедливости удивленно переглянуться между собой.
«Исключить из Корпуса? Вы в своем уме?! Курсант  Арника поступила именно так, как поступил бы любой толковый диверсант в ситуации предательства одного из авторитетных членов команды!».
«Вы, капрал Бреггс, кажется, забываете, что предатели и перебежчики – реалии любой войны, и наша вряд ли станет исключением. Предателем может быть и тот, кто отдает приказы».
«Она спасла человека. Не зная обстоятельств, мы только мешали ей, и она сумела остановить нас, не причинив никакого вреда».
«Неужели, капрал Ингрид, вы на ее месте поступили бы иначе?», – гораздо тише, всматриваясь в лицо помощника Справедливости.
«Нет, капрал Бреггс, я не собираюсь вешать ей награду на шею, я хочу лишь остановить этот фарс!» – раздраженно. – «Я хочу Справедливости!»
«Повторяю, она действовала, как настоящий диверсант», – устало. – «Каждому бы такое чутье», – со вздохом откидываясь на стуле. – «Было бы оно у меня – ей не пришлось бы здесь сидеть. Ступай, курсант Арника».
И в ответ на возмущенный возглас Ингрид: «Вы что творите, капрал?!» – легкая, спокойная улыбка.
«Пытаюсь поступить правильно».
Этот допрос становится для меня последним.
Расследование отодвигает день нашего выпуска: пока оно не закончится, капралы не смогут подсчитать баллы, полученные на финальном испытании, без которых невозможно подвести итоги нашего обучения. Слишком много спорных вопросов: надо ли учитывать личные баллы Амоса, уже исключенного из Корпуса и взятого под стражу, при подсчете суммы баллов его отряда? исключают ли курсанта Арнику или же нет? стоит ли вычитать у нее личные баллы за нападение на капрала, и если вычитать, то сколько? – и так далее.
О своем беспокойном сне я знаю только со слов соседок по спальне. Альма как-то замечает вслух, что я ворочаюсь так сильно, что лишь каким-то чудом не падаю с кровати. Она говорит, что несколько раз даже пыталась будить меня, но у нее не вышло.
Не помню этого. Ничего не помню. Каждый вечер я засыпаю почти мгновенно, а, проснувшись, как бы ни пыталась, не могу вспомнить, что мне снилось, и снилось ли что-нибудь вообще. Мне кажется, будто я закрываю глаза, чтобы открыть их всего лишь через несколько мгновений, и только мигающие цифры на дисплее браслета убеждают меня в том, что прошло больше двенадцати часов, – и так каждый день.
Никогда прежде я не спала так много. Хорошо, что мы уже закончили обучение в Корпусе и сейчас на нас не распространяется общий режим, иначе у меня были бы проблемы.
Жаль, что мне Константин строго-настрого запретил входить в рендер. Гектор недавно откопал в Архиве настоящее сокровище – он нашел набор файлов моделей и атмосфер достопримечательностей Старого Мира и создал на их основе экскурсионные сценарии. Теперь курсанты, пользуясь моментом, проводят почти все свое время в Большом зале. Я же гуляю по Старому Миру, читая книги – настоящие, бумажные; так как я все еще являюсь курсантом, мне разрешено выносить их за пределы Архива, чем я и пользуюсь.
Я скучаю по Берту. Его почти не видно: как только Константин выпустил его из медблока, капрал Андреа обратилась к нему за помощью со своим расследованием, и Берт, как с ним это обычно бывает, ушел в него с головой. Андреа настояла на том, чтобы на время восстановительной терапии Берт перебрался обратно, в жилой блок своей семьи.
Юн учит меня играть в шахматы. Усмехаясь, он утверждает, что, если что и может сделать из меня хорошего стратега, так это шахматы. Игра довольно странная, и сначала я соглашаюсь только потому, что мне нравится вид фигурок, выточенных из дерева, – где только Юн их раздобыл? Я долго разбираюсь в правилах, и, когда мне все-таки удается немного их освоить, игра оказывается по-настоящему увлекательной и мы сражаемся целыми часами.
Игра в шахматы лучше всего подавляет помехи в моих мыслях: они становятся гораздо тише.
Юн даже знакомит меня с Джимин: однажды вечером он приводит меня в зал посещений, где профайлеров могут проведать их родственники. Темные, будто улыбающиеся глаза Джимин представляют очень необычное сочетание с ее седыми волосами, в которых можно заметить синие пряди. С весьма заметным любопытством она наблюдает за тем, как мы с Юном играем в шахматы, и даже, забавляясь, передвигает за нас несколько фигурок, явно предугадывая наши действия, – я чувствую ее присутствие в своих мыслях.
Если забыть о том, что я все еще нахожусь под следствием, то можно даже сказать, что все идет тихо и спокойно, – но лишь до тех пор, пока я не замечаю, что Берт начал меня избегать.
Он пытается делать это как можно незаметнее, но я вижу, что если еще пару дней назад при встрече в столовой он радостно приветствовал меня, то теперь старается держаться подальше, даже не встречаясь со мной глазами. Сначала я думаю, что мне показалось, но, когда то же самое повторяется и на следующий день…
Это как неожиданный удар. Мне не хватает Берта, мне не хватает его поддержки, а ведь мы даже не успели поговорить о том, что случилось на финальном испытании… Но он ускользает от меня, и я могу лишь теряться в догадках, пытаясь понять возможные причины такого странного поведения.
На общем собрании, где объявляют день нашего выпуска, едва завидев меня, Берт поспешно отходит от отряда к капралам, и я твердо решаю, что поговорю с ним на ужине. На этот раз он от меня не спрячется.
Выпуск состоится уже послезавтра, и это может значить только то, что расследование завершилось и вердикт уже известен. С замиранием сердца я иду к Соларе, что отозвала меня в сторону после собрания.
Она говорит, что все обвинения сняты. Я остаюсь в Корпусе.
– Поздравляю. – На лице Солары проступает слабая, вымученная улыбка. Девушка выглядит невероятно уставшей.
– А капрал Финн? – решаюсь спросить я. – Его… его не было на собрании.
Она тяжело вздыхает.
– Финн… Он больше не капрал, и… вряд ли сможет им стать вновь. Его разжаловали, – опуская голову, сообщает она. – Он взял на себя всю ответственность за произошедшее. – Девушка горько хмыкает. – Заявил, что именно его халатность вынудила тебя действовать столь… радикально.
– Сердитесь на меня? – тихо спрашиваю я, когда капрал замолкает.
– Сержусь? – удивленно переспрашивает Солара, поднимая взгляд. – Нет, конечно же нет… – Капрал вновь вздыхает и, доверительно заглядывая в глаза, кладет руку на мое плечо. – Тебя не за что судить, Арника. Ты все сделала правильно, – говорит девушка, выделяя каждое слово.
– Я имела в виду… из-за Финна, – зачем-то поясняю я.
Солара замирает, но затем на ее лицо возвращается слабая улыбка.
– Наверное… наверное, я даже горжусь им, – едва слышно говорит она. – Финн ни о чем не жалеет – значит, и мне не стоит.
Кто-то из капралов зовет Солару, и она уже разворачивается, как вдруг, вспомнив что-то, вновь обращается ко мне:
– Передай Юну, – она понижает голос, – что ему повезло, потому что Линкольн уже знала о планах Финна, вот и не стала засыпать его вопросами. Попытка была хорошей, но… как ни старайся, профайлера не обмануть. – Девушка усмехается. – А, и еще скажи, что даже Валентина не смогла бы сделать столь выверенный выстрел всего лишь через полчаса после выхода из транк-сна.
Услышав мои слова, Юн лишь неопределенно хмыкает, после чего предлагает вновь навестить вместе с ним Джимин. Играя с ними в шахматы, я думаю о том, что Юн, наверное, однажды все же сможет обвести седовласого вокруг пальца, потому что он контролирует свои эмоции как никто другой.
Но только не рядом со своей сестрой.
Сыграв с ними всего лишь одну партию, я оставляю Юна с сестрой, покидая зал посещений, – мне начинает казаться, что в нем стало слишком много седовласых, которые невольно прислушиваются ко мне, отчего легкая щекотка в висках обращается головной болью, которая становится все сильнее.
Я уже направляюсь к лифту, когда кто-то догоняет меня и, схватив за руку, затаскивает в какое-то помещение.
Когда свет вспыхивает, я понимаю, что это одна из допросных комнат Справедливости.
– Она на ремонте, камеры сняты, замок на двери отключен, – выпаливает Берт на одном дыхании. – Никто не знает, что мы здесь. – Он придвигает к двери один из стульев. – Надо поговорить, – он все так же не смотрит на меня, – нам надо поговорить, потому что… потому что я так больше не могу.
– О, так мы снова разговариваем? – с неожиданной для себя язвительностью интересуюсь я, присаживаясь на край стола. – Неужели ты… – Увидев взгляд развернувшегося ко мне Берта, я обрываю фразу.
Отчаяние. На его лице написано столь сильное отчаяние, что мне становится по-настоящему страшно. Что происходит?!
– Я точно пожалею об этом, меня заставят пожалеть… – бормочет Берт, вцепляясь в свои волосы. Его взгляд застывает. Он вздрагивает всем телом, когда я, поднявшись, осторожно касаюсь его руки. – Если я так быстро смог добраться до этих файлов, то и остальные смогут, мама наверняка выйдет на них уже через пару дней…
– О чем ты? – спрашиваю я, заглядывая в его глаза, и какая-то часть меня уже знает, что произошло; та самая часть меня, которая не желала таить секреты от Берта.
Та самая часть меня, которая знала, чем это может закончиться.
– Тебе нужно бежать, – глухо говорит он, не глядя на меня. – Тебя… тебя почти раскрыли.
Что?
Мне кажется, что я вдруг отупела, разучилась понимать человеческую речь; сейчас нет никакого шума, я прекрасно слышу то, что говорит Берт, но сказанное им кажется бессмысленным набором слов.
– Куда… куда бежать? – растерянно переспрашиваю я. – Зачем?
– Не надо. – Наконец-то глядя на меня, Берт с волнением закусывает губу. – Хотя бы сейчас – не надо притворяться. Я… я тебя не выдам, – он болезненно усмехается, – попросту не смогу.
– Но я не…
– Я все знаю, – решительно перебивает меня он. – Я знаю, что ты – агент малодушных, поэтому ты должна бежать к ним, и как можно скорее.
Что?! 
– Ты… ты спятил? – вырывается у меня. – Какой из меня агент малодушных?! Я вообще никак с ними не связана!
– Еще как связана, – он хмыкает, – я видел твой личный файл. Оригинальный файл, а не тот, что отредактировал для тебя ученый из зала Ускорения. – После этих слов Берта я застываю.
Неужели он все-таки добрался до спрятанного секрета? Или же он ошибается? Нет, Берт точно ошибается: как я могу работать на малодушных, даже не подозревая об этом?
– Я – не агент малодушных, – твердо говорю я. – Клянусь тебе, Берт, это не так!
– Боюсь, твои клятвы больше ничего не стоят, – шепчет он, качая головой и вновь опуская взгляд.
Зачем Берт так говорит? Как он может  так говорить?
– Я никогда не лгала тебе. – Чувствуя, как сдавливает горло, я тоже перехожу на шепот.
– Но лжешь сейчас.
Он не верит мне, и это причиняет такую боль, что меня вдруг охватывает необъяснимая злость, и, схватив Берта за руку, я вытягиваю его из допросной. Берт даже не пытается упираться, когда я тащу его за собой по коридору.
Я докажу ему, что не лгу.
– Садись, – выплевываю я, когда мы добираемся до комнаты посещений, в которой, помимо посетителей, сейчас не меньше полдюжины профайлеров, и Берт послушно опускается на скамью, растерянно озираясь по сторонам.
– Ты знаешь, как профайлеры чувствительны ко лжи, – шиплю я, садясь напротив. – Особенно когда они в таком большом количестве. Так вот, Берт, я не лгу тебе. – Я наклоняюсь к его лицу. – Я – не агент малодушных, никогда им не была и быть не собираюсь. Я предана Корпусу. Точка. Видишь? – Взмахом руки я обвожу комнату. – Никакой реакции!
Но Берт будто не слышит мои слова; он пристально смотрит на меня глазами, в которых блестят слезы. Он все еще не верит мне, он отказывается верить!
– Я пытаюсь тебе помочь, – умоляюще шепчет он. – Даже зная правду о тебе, я все равно пытаюсь помочь, разве ты не видишь? Зачем же ты продолжаешь отрицать, что…
– Потому что ты ошибаешься! – В порыве чувств я с трудом останавливаю себя от удара ладонью по столу. Хоть зал для посещений довольно просторен, а мы сидим в отдалении от остальных, шуметь все же не стоит, иначе здесь могут появиться помощники Справедливости.
– Я точно знаю, что нет. – Его непрошибаемая уверенность в своей правоте ввергает меня в такое отчаяние, что хочется кричать, но я могу лишь прошептать:
– Зачем… зачем ты так поступаешь со мной, Берт?
– Потому что не могу поступить иначе. – Берт внезапно криво усмехается. – Ты… ты хоть можешь себе представить, как это тяжело? Каково мне было, когда я понял, что совсем не знаю тебя? Но что гораздо хуже, гораздо страшнее, – это то, что я сейчас сижу здесь, с тобой, ты продолжаешь мне лгать, а я понимаю, что это не имеет никакого значения! Это уже никак не способно повлиять на то, что я чувствую к тебе. – Он резко выдыхает. – Я знаю, я должен тебе за то, что ты спасла меня…
– Не смей так говорить!
– Не смей думать, что я поступаю так из чувства долга. – Он вкладывает в свои слова точно такую же ярость, что и я. – Я люблю тебя и поэтому говорю: беги. Беги, пока еще можешь, потому что моя мать уже дышит тебе в затылок. Черт! – Отчаянным жестом он запускает руки в волосы. – Я ведь даже и не знаю, как тебя зовут на самом деле !
– Арника, – едва слышно выговариваю я. – Меня зовут Арника.
Берт качает головой.
– Мы оба знаем, что это имя тебе дал ученый, который отредактировал твои файлы для того, чтобы ты могла внедриться в Корпус.
– Что ты несешь?! – не выдерживая, во весь голос восклицаю я, и посетитель, что сидит через пару столов от нас, бросает на меня неодобрительный взгляд, но сейчас мне все равно.
– Я нашел твой оригинальный файл, твой профиль Совместимости, – выдавливает Берт. – Ты тоже из Второго поколения, как и я…
– Я родилась в Арголисе, – дрожащим голосом перебиваю я. – Меня зовут Арника, и я родилась в Арголисе. Мне девятнадцать лет, и я пришла в Корпус после смерти своего друга.
– Нет, – Берт мотает головой, – ты родилась здесь. В день Бунта малодушных тебя поместили в Ожидание, никак не зарегистрировав в системе. Ты прошла Ускорение пять лет назад. Мама нашла безымянный личный файл, созданный казненным ученым, и я долго пытался убедить себя, что ошибаюсь, что он принадлежит не тебе, кому-то другому, – но все говорит об обратном. Ученый присматривал за тобой, так он тебя и выдал. Я обнаружил следы двух неавторизованных подключений к системе видеонаблюдения на уровне Смотрителей. За тобой, кстати, наблюдал Виктор, ты знала? – Еще одна кривая улыбка. – Впрочем, его мотивы мне тоже известны, и их я понимаю, как никто другой.
Берт говорит что-то еще, но я уже не слышу; слова съедаются шумом, что вновь вернулся в голову и теперь не позволяет собрать все мысли воедино.
– Я помню его, – перебивая Берта, выдыхаю я, чувствуя, как сильная дрожь сотрясает мое тело. – Берт, я помню его, помню Арголис! Я помню, как мама успокаивала меня в медицинском центре, помню ее здесь, силентом… Ты не можешь… не можешь так говорить… Это какая-то ошибка… Вспомни, Берт! – Я быстро утираю ладонью слезы, уже бегущие по щекам. – Вспомни, как однажды ты с такой же уверенностью убеждал меня в том, что я слышала голос, которого на самом деле нет, что я разговаривала сама с собой, и я даже успела поверить тебе! Ты сказал, что я схожу с ума, и я поверила тебе, но ты ошибся! Вспомни! Ты ошибся тогда – и ошибаешься сейчас… профайлеры… – я всхлипываю, – профайлеры бы почувствовали, если бы я лгала… они бы…
– Ты не лжешь. Но эти воспоминания принадлежат не тебе, и ты это знаешь, – жестко говорит Берт. – Ты знала, что я ошибался, когда полагал, что являюсь единственным успешным результатом Ускорения по схеме «человек – человек». То, о чем ты сейчас говоришь, – это воспоминания твоего исходника, девушки по имени Арника, которая с четырнадцати лет находится в Ожидании под чужим именем.
– Я и есть Арника! – кричу я, позабыв, где нахожусь.
– Хорошо. – Голос Берта вдруг становится спокойным. – Ты и есть Арника, которая родилась в Арголисе. Тогда, – он откидывается на спинку стула, – тогда ответь мне только на один, очень простой вопрос. Арника из Арголиса… Скажи мне, как звали твою мать?
Это все, что он хочет знать? Усмехаясь, я уже открываю рот, чтобы ответить, и…
И осознаю, что я не помню .
Мамин образ мгновенно всплывает в моей памяти. Она расчесывает мои волосы, она накрывает меня одеялом, нежно целуя перед сном, она поет колыбельную, глядя на меня с любовью, и я вижу ее лицо в мельчайших подробностях – но не могу вспомнить ее имя.
Это… не моя  мама?
Неужели Берт говорит правду? Неужели и она, и вся моя семья, и Арголис, далекий Арголис, все это – внедренные мне во время Ускорения чужие воспоминания?
Отец. Дядя. Старшая сестра.
Воспитательница, которая целый час успокаивала меня после того, как я узнала, что мамы не стало.
Семеро Несовместимых, с которыми я училась в Школе.
Ни одного имени. 
Нет. Не может быть. Я же родилась в Арголисе! Меня зовут Арника, и я родилась в Арголисе, я родилась в Арголисе, я родилась в Арголисе…
Услышав чей-то резкий окрик, я поднимаю голову: кто-то из посетителей зовет на помощь, и, оглядевшись, я понимаю, почему.
«Я родилась в Арголисе», – как один, повторяют застывшие седовласые.
Берт смотрит на меня широко раскрытыми от ужаса глазами.
– Ты… ты не знала, – пораженно выдыхает он.
– Я родилась в Арголисе! – вдруг восклицает седовласый подросток, с силой отталкивая от себя девушку в форме Смотрителя. – Я родилась в Арголисе!
Цепная реакция. Мой эмоциональный взрыв запустил цепную реакцию, в которую оказались вовлечены все профайлеры, что были в комнате.
Бежать, сейчас же. Бежать!
Я слышу, как Берт кричит что-то, бросаясь за мной. Бежать.
Оказавшись в коридоре, я успеваю заскочить в уже закрывающийся лифт и, прижавшись запястьем к считывателю, выбираю на панели управления уровень Константина. Бежать.
Я бегу по узким коридорам так быстро, как не бежала никогда.
Добравшись до зала Электо, я хлопаю дверьми, закрывая их за собой, и силы покидают меня. Я опускаюсь на пол, отпуская громкое рыдание, что рвется наружу, но это никак не помогает облегчить боль, которая раздирает мою душу на куски; я задыхаюсь, захлебываясь в слезах, не в силах побороть ее.
Эта боль, что и так невыносима, становится сильнее, вгрызаясь все ощутимее, неумолимо разрушая то, что осталось от меня; она достигает своего пика, и только тогда я даю ей выход так, как это делают профайлеры: набрав полную грудь воздуха, я кричу так громко, как только могу, и, спустя мгновение – или целую бесконечность, – боль уходит, оставляя после себя лишь звенящую тишиной пустоту. Теперь, без этой боли, я – никто. Меня больше не существует.
Курсант Арника не существовала никогда .
Ничего из того, что я считала своим прошлым, мне не принадлежало. Закончив последний Школьный год, я пошла в Смотрители, думая, что делаю это из-за погибшей матери-силента… Кому же принадлежало решение вступить в Корпус? Может, Берт был прав во всем? Что, если кто-то все же управлял мною, управлял каждым моим поступком, и я была всего лишь марионеткой малодушных? Моя реальность, все мои представления о себе крошатся, рассыпаются мельчайшими частицами, не оставляя ничего, в чем я могла бы сохранить уверенность.
Я больше не плачу. Зачем плакать? Ведь боли больше нет, боль ушла вместе с криком.
Боль ушла – и ничего не осталось.
Обхватив колени руками, я сижу, бездумно рассматривая бетонный пол.
– Чем бы это ни было, – раздается тихий голос Электо, – не пытайся справиться с этим в одиночку. Тебе сейчас нужен друг.
– Я потеряла своего друга. – Кажется, в крике я успела сорвать голос. – Берт… он считает меня предателем, – почему-то считаю нужным пояснить Электо. – Он уже решил, что я предатель… но это он предал нашу дружбу…
– Ничего не понимаю. – Электо хмурится. – Ты… позволишь взглянуть?
Не знаю, что она имеет в виду, но сейчас мне все равно, поэтому я киваю.
– Ладно… – нерешительно говорит она, и голограмма становится ярче. Вокруг ее фигуры появляются какие-то таблицы, строки кода, которые через мгновение сменяются бесконечным перечнем видеофайлов; затем все исчезает, и перед Электо остается только одна голограммная плоскость, на которой в ускоренной перемотке отображается запись с камеры наблюдения в зале посещений на уровне Справедливости… и как только она ее нашла? – Все равно ничего не понимаю, – озабоченно добавляет она, когда запись исчезает.
– Ты… ты слышала наш разговор? – обмерев от страха, спрашиваю я.
– Не бойся. – Электо успокаивающе улыбается. – Кроме меня, его больше никто не услышит. Вам удалось подключиться лишь к видеоряду системы наблюдения.
– Помоги мне, – шепчу я, умоляя. – Пожалуйста, Электо… Ты ведь только что смогла достать запись из системы наблюдения – может, и с хранилищем файлов зала Ускорения получится сделать то же самое?
Я должна увидеть это своими глазами, может, тогда я смогу хоть что-то понять…
Но Электо качает головой, вновь говоря, что вне системы зал Ускорения для нее недоступен, и я вновь утыкаюсь лбом в руки, сложенные на коленях. Как мне теперь быть, как жить дальше после того, что я узнала о себе? Для начала как мне набраться сил, чтобы выйти отсюда и вернуться на уровень Корпуса, к своему отряду?
Кто я, если не Арника?
– Не думаю, что Берт тебя предал, – вновь заговаривает Электо. – Кажется, он предает кого-то другого, но точно не тебя.
– Предал, – бормочу я. – Он предал нашу дружбу. Это… вопрос доверия. – Я поднимаю голову. – Он не пришел ко мне, не спросил напрямую… Вместо этого он провел целое расследование – и явился ко мне лишь для того, чтобы озвучить результаты и обвинить во лжи.
– Такое чувство, будто вместо его слов ты слышала что-то совсем другое, – так же тихо бормочет Электо, и я взрываюсь:
– Он думал, что я лгунья! Берт был дорог мне настолько, что я рисковала собой, лишь бы он был в безопасности, – а он подумал, что я враг, который лишь притворялся другом! И он не просто допустил мысль о том, что я могу быть врагом, – нет, он уже успел принять эту мысль и сжиться с нею! Как он мог? После всего, через что мы прошли вместе, как он мог поверить не мне, а каким-то проклятым файлам?!
– Но он сообщил о них тебе , а не своей матери, – невозмутимо замечает Электо. – И он сказал, что любит тебя, – а ты даже и не услышала.
Я качаю головой.
– Я бы ни за что не позволила себе сомневаться в нем. – Я заставляю свой голос звучать твердо. – Никогда. Какими бы вескими ни были доказательства против Берта – я бы начала с разговора.
– Ты и меня не слышишь, – с печальным вздохом заключает девушка.
– Не думаю, что ты можешь понять, – сухо говорю я. – Ты не поймешь, насколько это больно.
– Потому что я – всего лишь машина, верно? – На лице Электо проступает язвительная усмешка, которая заставляет осознать, как прозвучали мои слова. – Вот что меня всегда удивляло в людях – это то, какими эгоистами вас делает боль. Тебе больно, и ты замыкаешься в себе, отказывая в праве на боль всем остальным; ты думаешь, что только твоя боль уникальна и непостижима. Действительно, что я могу знать о боли? – Она пожимает плечами. – Я заботилась о тысячах, миллионах жизней, сопровождая их на каждом шагу, проходя вместе с ними через каждое мгновение существования, от рождения до смерти – и ты спрашиваешь себя, что я могу знать о человеческой боли?! – Она срывается на крик. – Я знаю о ней все!
Электо резко выдыхает, явно собираясь сказать что-то еще, но внезапно застывает с приоткрытым ртом, и на какое-то мгновение мне даже кажется, что ее голограф завис.
– Не может быть… – шепчет она, попятившись. – Я ведь… я делаю то же самое. – Девушка поднимает на меня растерянный взгляд. – То же самое, в чем обвиняю тебя – позволяю себе считать, что никакая боль не сравнится с той, что испытала я в момент гибели Терраполиса, – говорит она с расстановкой. – Прости меня, – Электо выпрямляется, а на ее лицо возвращается спокойное выражение, – я не должна была так говорить.
Я уже открываю рот, чтобы тоже извиниться, но Электо не позволяет мне этого сделать.
– Послезавтра, – решительно выпаливает она, – я сделаю все, чтобы помочь тебе найти правду, которую ты ищешь. – Электо печально улыбается. – Но боюсь, что я не смогу сделать это в одиночку. Там, куда я отправлюсь, мне понадобится друг.

* * *

В оранжерее «поздняя осень» – почти все деревья уже избавились от листвы, обратившись ветвистыми скелетами, и лишь в самом дальнем уголке виднеется небольшой рядок карликовых вечнозеленых.
Оказавшись на берегу искусственного озера, я разуваюсь и сажусь, протягивая ноги вперед, погружая их в воду. Вода прохладная, но не ледяная – озеро подогревается вне зависимости от сезона.
– Потому что оно создавалось с расчетом на то, что в нем будут плавать декоративные рыбки, – говорит сидящий рядом со мной Гаспар.
– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я, всматриваясь в водную гладь.
Гаспар хмыкает.
– Ты зачитала вслух информационную карточку об оранжерее, когда впервые привела сюда свою группу силентов.
Точно. Я уже и забыла об этом…
– Почему ты здесь? – Я поворачиваюсь к Гаспару; он пожимает плечами, с задумчивостью глядя куда-то вдаль.
– Странный вопрос. – Он переводит взгляд на меня. – Я всегда буду здесь, – тихо говорит он. – Я всегда буду частью тебя, и ты это знаешь… – он хмурится, – или же нет?
На Гаспаре надета форма Корпуса, боевая форма курсанта, точно такая же, как и у меня, – с вышитым серебристыми нитями оскалом гепарда. Это странно… и не только это. 
– Почему… почему ты говоришь моим голосом? – спрашиваю я, и Гаспар широко улыбается.
– А почему ты смотришь моими глазами? – со смешком интересуется он, и я вдруг понимаю, что смотрю на себя, не на Гаспара. Моя точная копия тянется к моему лицу, касаясь ладонью щеки, – и я просыпаюсь в своей постели, все еще чувствуя холод этого прикосновения.
Снов я не видела уже очень давно.
Второй сон оказывается кошмаром; он заканчивается моим прыжком с балкона Просвета и падением с кровати в реальности.
Пропустив завтрак, с большим трудом я заставляю себя подняться с постели к обеду. Вести себя так, будто бы ничего не произошло, оказывается сложнее, чем я думала. Знание, которое нашло меня в зале посещений на уровне Справедливости, вернуло шум в моей голове, сделав его еще более едким и колючим, чем прежде.
Мне уже почти удалось привыкнуть к мысли, что я Ускоренная; пока что только привыкнуть  к ее присутствию в своей голове – до полного осознания еще очень далеко. Но теперь многие вещи становятся более понятными.
Например, я начинаю понимать, почему со мной здоровались только одноклассники с последнего Школьного года, а остальные проходили мимо. Они не пытались сделать вид, будто не знают эту девушку в заношенной форме Смотрителя, – они действительно меня не знали. С ними училась настоящая  Арника.
Я с трудом заставляю себя есть, с трудом выношу чужие взгляды, чужое присутствие… Мне хочется остановить время, чтобы побыть в спокойном одиночестве, чтобы никуда не идти и ни с кем не говорить. Но шум не позволяет мне остаться одной ни на мгновение. Мне хочется кричать «Оставьте меня в покое!» даже наедине с собой.
Последнее, что мне сейчас нужно, – это праздник. «Послезавтра», – сказала Электо, согласившись мне помочь, а я совсем забыла сказать ей о том, что в этот же день будет праздник Корпуса, на котором объявят итоги нашего выпуска. Все осложняется тем, что мне приходит приглашение на уровень Совета, подписанное командором Бенедиктом.
Солара говорит, что такое же приглашение пришло на имя Берта.
Кажется, ему приходится ничуть не легче. Он ходит с отрешенным, потерянным видом, будто существуя где-то в своей, туманной реальности, где нет никого, кроме него, – в столовой я несколько раз замечаю, как он в кого-то врезается и, никак не реагируя на возмущение, идет дальше. Порой он смотрит на меня, выныривая из своего тумана, но лишь тогда, когда думает, что я этого не увижу. Мне и не надо видеть – я ощущаю на себе его тяжесть, чувствую его отчаяние, боль и искреннее сожаление; и вес его чувств опускается на мои плечи, заставляя прилагать все больше усилий для того, чтобы просто передвигать ноги…
Какой тут может быть праздник?
Я пытаюсь отказаться, ссылаясь на головную боль, которая в последние дни будто сжимает мою голову в тисках, не ослабевая даже под действием обезболивающего. Зря – своими словами я лишь понапрасну встревожила Солару, и она настояла на том, чтобы я непременно зашла к доктору.
Но на праздник идти все равно придется. Приглашение стать почетным гостем на уровне Совета – слишком большая честь, от которой мне никто не позволит отказаться. Впрочем, Солара просит лишь дождаться объявления результатов, улыбнуться, пожать руку Министру, а затем Стратегу, после чего я смогу уйти.
Раз уж даже Кондор в этот вечер решил переступить через свою нелюбовь к публичным мероприятиям…
Валентина встречает меня непривычно хмурым видом. Она передвигается по мастерской с большой осторожностью, периодически замирая на месте с закрытыми глазами. Похоже, она вовсе не преувеличивала, когда говорила, что последствия от почти одновременного введения транка и стимулятора будут длиться очень долго.
Когда она вручает мне чехол с платьем для праздника, я наконец-то догадываюсь поблагодарить ее за то, что она поручилась за меня во время суда. Валентина лишь отмахивается.
– Ерунда, – тихо говорит она. – Какой же это суд? Скорее попытка показательной расправы. Звезды сошлись не в твою пользу, – поясняет она. – Капрал Бреггс, один из обвинителей, – хороший друг Фарруха, до которого все-таки дошло, что он лишился всех привилегий только для того, чтобы стать частью вашего плана для финального испытания. Фур-фур – та еще мстительная стерва, а тут такой роскошный способ насолить вашему отряду… – Валентина морщится, видимо, переживая очередной приступ головной боли. – Но ничто не сравнится с тем, как отыграюсь на тебе я. – Она ухмыляется, приоткрывая обувную коробку, которая стоит на ее столе. – Туфли на высоком каблуке, дорогуша.
Вместе с этой коробкой я получаю еще одну, побольше и плоскую, с просьбой передать ее Соларе. Капрала даже не приходится искать – я застаю ее в нашей общей комнате. Она сидит перед зеркалом, а Паула заплетает ее длинные волосы в какие-то замысловатые косы.
– Что это? – не отрываясь от плетения, с любопытством спрашивает Паула, когда Солара достает из коробки записку.
– «Одолжила для тебя из музея Старого Мира», – читает Солара вслух. – Похоже… – девушка вновь открывает коробку, – похоже, это платье. – Она вытягивает из коробки рукав из синей, полупрозрачной ткани, а затем и все платье целиком.
– Кажется, капрал Валентина решила сэкономить на вас свое время, – замечает Паула с усмешкой на лице.
Солара хмыкает, явно соглашаясь с Паулой, и переворачивает записку.
– «Не волнуйся, ты будешь первой, кто его наденет, оно хранилось в упаковке».
Услышав это, Паула вдруг застывает, беззвучно шевеля губами, а затем на ее лице расцветает хитрая ухмылка.
– Капрал Солара, – медленно говорит она, – а ведь я знаю, что это. Неужели вы…
– Это платье, – безуспешно пытаясь справиться с улыбкой, быстро говорит Солара, закрывая коробку и поднимаясь. – И ничего, кроме платья, курсант Паула! – предупреждающе восклицает она, заметив, что Паула вновь хочет что-то сказать.
– Конечно же. – Паула провожает Солару взглядом. Легко вздохнув, едва за капралом закрывается дверь, Паула разворачивается ко мне, требовательно скрещивая руки на груди.
– А твое платье где?
Мне приходится выдержать примерку, борясь с необъяснимым желанием накричать на Паулу, которая виновата лишь в своей излишней жизнерадостности, что для меня сейчас подобна яду.
И я внутренне вздрагиваю каждый раз, когда она обращается ко мне по имени.
Паула куда-то улетела, оставив меня, к моей радости, в одиночестве, но я не тороплюсь снимать платье, всматриваясь в свое отражение в зеркале.
Глубокий бирюзовый цвет, мой любимый цвет…
Вот только кому из нас он нравился – настоящей Арнике, что сейчас спит в Ожидании, или же этой девушке из зеркала, у которой даже нет собственного имени?
Какая она, спящая Арника? Какой она могла бы стать, если бы тот ученый не подменил ее мною, и она продолжала бы жить своей жизнью? Каким был бы ее путь? И как мне понять, где заканчивается влияние ее прошлого, ее воспоминаний, и где начинаюсь я ?
И есть ли я  на самом деле?
Глядя на отражение, я чувствую, как шум в голове набирает силу.
Кто же ты? 
Зеркало… Точно, в той комнатке, где я… нет, не я – Арника  жила до последнего Школьного года, на стене висело небольшое зеркало, перед которым она заплетала себе косички, вечно получавшиеся неровными. Но, как бы я ни старалась, увидеть лицо Арники  не получается, – в стремлении заполнить пробелы и устранить противоречия, мозг избавился от него, заботливо подставив в это воспоминание мое собственное лицо.
Я вздрагиваю, когда что-то прохладное касается моего плеча, и только после этого понимаю, что ко мне подошел Юн, – он отражается в зеркале позади меня.
– Платье, конечно же, замечательное, – тихо говорит он, – но ты так стоишь уже почти час.
– Правда? – Оборачиваюсь к Юну, стараясь выглядеть удивленно. – Я просто… – Пожимаю плечом. – Задумалась.
Судя по настороженному выражению лица Юна, все мои старания напрасны.
– Может, мне стоит отвести тебя к доктору? – спрашивает он, хмурясь. Похоже, Константин все-таки попросил моих друзей присматривать за мной.
– Если тебе стало хуже, – продолжает Юн, подтверждая мои подозрения, – если вдруг опять начались галлюцинации… Нам стоит об этом знать. Не хочу еще раз отращивать выбитый зуб.
– Зато твой профиль Совместимости обновился, – парирую, хмыкая. – Все в порядке. – Я заставляю себя улыбнуться.
Пока я наливаю себе стакан воды, Юн следит за мной пристальным взглядом, не отрываясь.
– Ты хорошо врешь, – внезапно говорит он. – Хорошо притворяешься, что все в порядке . Берту это удается гораздо хуже.
– Берту? – с непониманием переспрашиваю я, поднимая бровь, в ответ на что получаю от Юна печальную усмешку.
– О, эта идеально выверенная доля удивления… Звучит так, словно ты действительно не понимаешь, о чем идет речь, – говорит он. – Я бы даже поверил тебе. Твоя ложь звучит столь идеально, что любой бы купился. Любой, Арника, – повторяет Юн с нажимом, – но не я. Ты кое-что забыла. – Он садится на стул, вновь окидывая меня взглядом. – Тебе не удастся меня обмануть. Вспомни, ведь я был там , был рядом с тобой в худший момент твоей жизни. Я знаю, как сильно Берт тебе дорог, потому что видел, что способна сотворить одна лишь мысль о том, что ему что-то угрожает; и я уверен, что Берт дорожит тобой с той же силой. И если вдруг он начинает избегать тебя, а позже и вовсе превращается в подобие силента, а ты изо всех сил стараешься делать вид, что все в порядке , а сама смотришь сквозь него… Определенно, Арника, порядком  тут даже и не пахнет.
Проклятье.
– Понятия не имею, о чем ты, – ровно говорю я, выпрямляясь.
– Можешь отрицать это сколько тебе угодно. – Голос Юна неожиданно смягчается. – Не думай, будто я пытаюсь заставить тебя излить мне душу, или что-то вроде того. – Он беззлобно хмыкает. – Что касается поддержки… Не могу сказать, что я в этом хорош. Максимум, на что я здесь способен, – это похлопать по плечу и сказать, что все будет хорошо, но… Вряд ли это то, что может тебе сейчас помочь. – Эти слова вызывают у меня слабую улыбку, и, увидев ее, Юн светлеет лицом. – Так уже гораздо лучше, – замечает он вслух.
– Неужели все настолько плохо? – спрашиваю я хрипло, и, немного помедлив, Юн кивает в ответ.
– Особенно это заметно в столовой, – тихо говорит он. – Ты… чем тяжелее тебе приходится, тем прямее ты держишь спину, сидя за столом.
Считывание невербалики. Замечательно. Против меня обратили мое же оружие.
– Поговори с Бертом. – В словах Юна слышна просьба. – Не знаю, что у вас произошло, но вот так  вы оба долго не продержитесь.
– Я все еще… – начав, я тут же замолкаю. Обижена? Злюсь? Растеряна? Не то и не так, я просто… Я… – Не думаю, что смогу. Еще не готова, – едва слышно признаюсь я.
– Поговори… да хоть с кем-нибудь. – Юн внимательно смотрит на меня. – Боль, обида, ярость, – что бы то ни было, не держи это в себе, потому что оно разрушает тебя изнутри тем сильнее, чем сильнее ты стараешься это скрыть.
А ведь Юн прав.
– Знаешь, – заговариваю я, глядя на него, – пожалуй, мне все-таки стоит сходить к доктору.

* * *

– Уверена, что это были галлюцинации? – Константин хмурится, вглядываясь в показания на дисплее. – Я не вижу никаких изменений. Выглядит все так же необъяснимо – все та же фаза быстрого сна, хотя… – Отойдя к столу, он берет в руки планшет. – Да, теперь я вижу разницу, рисунок все-таки изменился… Активность мозга стала еще более интенсивной. – С озабоченным видом он отцепляет электроды от моей головы. – Говоришь, впервые за все это время тебе снилось что-то, кроме темноты?
Я киваю.
– Все это было… слишком реально. Я смогла понять, что это сон, только увидев рядом с собой человека, которого уже нет в живых.
– Неудивительно. Судя по скану, ты уже не спала, – тихо говорит доктор. – Переход ото сна к, если это можно так назвать, бодрствованию, хоть и едва заметный, но все же есть. Похоже, это все-таки было очередной галлюцинацией. – Он утомленно потирает виски. – А что ты видела после этого?
Я прикрываю глаза. Возможно, все было бы гораздо проще и понятнее, если бы Константин знал, что имеет дело с еще одним подопытным, ускоренным по схеме «человек – человек». Пат говорил, что Ускорение с копированием воспоминаний в полном объеме посчитали неосуществимым именно из-за того, что передача такого количества данных нанесет смертельный вред мозгу ребенка. Ученому каким-то образом удалось избежать этого и сделать так, чтобы я выжила, но… Что, если воздействие процина послужило спусковым крючком для последствий Ускорения, позволив им настичь меня спустя… пять лет?
Так странно осознавать, что Берт всегда  был старше меня.
– Эй! – Меня сильно встряхивают за плечи, и, открыв глаза, я вижу перед собой не на шутку взволнованного Константина. – Ты меня слышишь?
– Извините, доктор, – я с сожалением качаю головой, – задумалась. Что… что вы спросили?
– Я позвал тебя раз пять, – медленно говорит он. – А до того как превратиться в каменную статую, ты хотела рассказать мне о том, что видела.
Точно. Я заставляю себя собраться с мыслями. Галлюцинации.
Утром, выйдя из комнаты, я едва не столкнулась со Смотрителем, что вызвало лишь мимолетное удивление, – их теперь часто можно встретить в коридорах жилого отсека рекрутов, но у курсантов я прежде их не видела. Эта же девушка в форме Смотрителя проскользнула мимо меня, когда я шла на обед, и только уже в столовой, наткнувшись взглядом на стол, за которым обедала группа Смотрителей, я поняла, что меня смутило.
На девушке была надета форма старого образца.
Тренировочный зал, Просвет, уровень Валентины… Весь день, куда бы я ни направилась, она следовала за мной по пятам. Я видела ее повсюду, но всегда только краем глаза: стоило мне повернуться, чтобы взглянуть на нее в упор, как она исчезала, являя вместо себя кого-то другого, – курсанта, инженера или мальчишку-рекрута, явно сбитого с толку моим неожиданным вниманием. И тогда, зная, что прямой взгляд спугнет ее, я постаралась изучить фигуру в заношенной старой форме Смотрителя, удерживая на периферии своего поля зрения.
И даже так мне удалось разглядеть большое чернильное пятно на боковом кармане комбинезона.
Оно осталось в память о последнем письме к Советнику Моро. Я писала его в столовой, во время обеда, и, закончив, положила в карман вместе с ручкой, чтобы вечером обнаружить, что письмо перепачкано вытекшими чернилами.
То письмо я написала заново, а вот пятно с кармана вывести так и не удалось.
– То есть в этих галлюцинациях ты видела… себя? – осторожно уточняет Константин.
Сначала до одури реалистичный Гаспар, который вдруг начинает говорить моим голосом, потом это… Считается, что в фазе быстрого сна мозг работает с сознанием и подсознанием, создавая связи между уже имеющимся и новым опытом, обрабатывая приобретенную за день информацию, и иногда образы сильных впечатлений просачиваются в сновидения…
– Не думай, будто в том, что ты видишь, обязательно должен быть какой-то смысл, – Константин вздыхает, разводя руками, – он и в реальности-то не всегда присутствует.
…но смысл в этом все-таки есть.
«А почему ты смотришь моими глазами?» 
Гаспар всегда видел во мне не только Смотрителя, но и своего друга.
В Смотрители меня привело прошлое, принадлежавшее Арнике. Это был ее выбор, не мой; но именно я  стала хорошим Смотрителем; стала другом Гаспара. Это принадлежит мне, и никому больше, – вот что пытается сказать мое подсознание.
Щелчок. На резкое движение перед лицом я реагирую машинально, перехватывая руку Константина; он вновь щелкает пальцами.
– Не отключайся, – устало просит доктор, и только теперь я обращаю внимание на некоторую небрежность, которой, как правило, нет места в идеальном облике доктора, на заострившиеся черты лица и на тени, залегшие под глазами. Доктор изнурен. Пытаясь помочь мне, сам он держится из последних сил.
– У вас что-то случилось? – Услышав мой вопрос, он ненадолго замирает на месте. – Еще один сложный пациент?
Прерывистый вздох.
– Можно и так сказать. Лотта. – Константин на мгновение прикрывает глаза. – В последние месяцы ее болезнь прогрессировала слишком быстро, и я уже никак не мог на это повлиять. Я пытался, но… Десять дней назад она окончательно перестала реагировать на какие-либо раздражители. Мне… пришлось отправить ее в Ожидание.
– Разве… разве же это плохо? – неуверенно спрашиваю я. – Ожидание ведь и создавалось для таких случаев – чтобы сохранить жизнь больному, пока не найдется лекарство, разве нет?
Константин качает головой.
– Лотту можно было бы вылечить в раннем детстве. Момент упущен, сейчас изменения мозга уже необратимы. После смерти матери у Лотты никого не осталось, ни здесь, ни в Арголисе, поэтому дядя решил, что позаботится о ней… Но не будем о грустном. – Он вновь заглядывает в свой планшет. – Сейчас нам с тобой гораздо важнее понять, что могло спровоцировать изменение твоего состояния.
– Стрессовая ситуация? – предполагаю я вслух.
– Что, еще более стрессовая, чем следствие Справедливости? – Хмыкнув, Константин награждает меня недоверчивым взглядом, но его лицо меняется, когда я киваю, подтверждая его предположение.
Вздохнув еще раз, доктор садится напротив.
– Рассказывай.

* * *

Так же, как когда-то давно, мы сидим на полу, прислоняясь к бортику той же самой кровати. Сделав пару больших глотков из бутылки, предложенной Константином, я утираю рот тыльной стороной ладони, чувствуя неприятное жжение в небольшой ранке на нижней губе.
– Мне понадобилось время, чтобы понять, – хрипло говорю я, отставляя бутылку. – То, что ты сказал тогда, про Линкольн. «Я не влюблен. Все гораздо хуже». Я еще подумала: как ты можешь говорить о таком потрясающем чувстве, как любовь, словно это что-то плохое? Но теперь я понимаю, сколь многоликой она может быть, и не все ее лица одинаково прекрасны; она может подобраться к тебе вплотную, а ты ее даже и не признаешь… – Я умолкаю, чувствуя, что меня несет куда-то не туда.
– И что привело тебя к этому? – тихо спрашивает доктор. – Что… что-то произошло между тобой и Виктором?
…Виктор?
Надо же. Константин подумал, что я говорю о Викторе.
– Виктор здесь ни при чем, – поясняю, когда приступ истеричного смеха сходит на нет, вновь позволяя мне говорить.
Виктор. Это ведь было совсем недавно. Это было… так давно .
Все, что случилось до финального испытания, для меня уже успело обратиться далеким прошлым. И ведь это со мной происходит уже не впервые: жизнь дает крутой поворот, который вдруг отдаляет, отбрасывает все, что было до , оставляя это где-то позади, так далеко, что и не увидишь.
– У нас с ним… у нас ничего не вышло, – зачем-то признаюсь я. – Надолго нас не хватило. – Принимая протянутую бутылку, я делаю еще один большой глоток, чувствуя, как мягкое алкогольное тепло расходится по всему телу.
– И что же с ним не так? – интересуется Константин.
– Не с ним. – Я качаю головой. – Не со мной. С нами . Наши представления друг о друге… Они очень сильно разошлись с реальностью. Мы слишком долго были загадочными незнакомцами; ничего не вышло, потому что каждый из нас увлекся образом, что существовал только в воображении, имея лишь отдаленное сходство с реальным человеком. Мы… мы просто выдумали себе друг друга. А если… если тебе вдруг приходится вступать в конкуренцию с собственным образом, то ты с самого начала оказываешься в проигрышной позиции, ведь тот, кто создавал его так долго, не захочет знать о тебе то, что выходит за пределы этого образа; не захочет принимать в тебе то, что не вписывается… – Я не могу сдержать вздох. – Виктор был влюблен в несуществующую девушку. Хорошо, что мы смогли понять это достаточно быстро.
Некоторое время мы сидим в тишине.
– Когда-то давно, задолго до того, как оказаться в Корпусе, – вновь заговариваю я, сделав очередной глоток, – я помогла Виктору, сама того не зная. Он запомнил меня и с тех пор приглядывал за мной, а однажды и сам пришел на помощь, позволив запомнить себя в ответ… А потом случился Корпус, который наконец-то познакомил нас, и Виктору пришлось спасать мою жизнь. Дважды, как минимум. Это то, кем я стала в его глазах, – девушка, что отчаянно нуждается в спасении, девушка, бегущая без оглядки…
– Ты что-то путаешь, – перебивает меня Константин, скептически хмыкнув. – Дева в беде? Уж прости, но это последнее, что может ассоциироваться с таким человеком, как ты. – Доктор тоже прикладывается к бутылке. – Ты сильная, и Виктор всегда видел это в тебе. Он уважал эту силу и восхищался ею.
– Одно другому не мешает. – Я пожимаю плечами. – И потом, приходя на помощь кому-то сильному, ты будто разделяешь с ним его силу и сам чувствуешь себя гораздо сильнее, чем прежде… Ты не подумай, – добавляю я быстро, – я благодарна Виктору за все, что он для меня сделал, ведь без него я бы сейчас здесь не сидела, но…
– Но тебе кажется, что он делал это больше для себя, нежели для тебя? – Эти слова заставляют меня нахмуриться.
– Звучит, будто Виктор – законченный эгоист, но это не так. Он хороший человек.
– Все мы эгоисты, – возражает Константин, разводя руками. – В основе едва ли не абсолютного большинства поступков лежит эгоизм.
А ведь если так подумать…
– Ты сказал, – медленно говорю я, – что Виктор восхищался моей силой. – Перевожу взгляд на доктора. – Он ведь наблюдал за мной, когда я еще была Смотрителем. Он видел, как тяжело мне приходится, и восхищался тем, как мне удается со всем справляться. Он восхищался , а ведь мог остановить все это. Близнецы уже тогда были не последними людьми в Корпусе, а исследование Большого зала и вовсе курировалось лично Министром. Виктор знал, что творится у Смотрителей, и мог помочь нам, сказав всего лишь пару слов Министру, но… – Я тоже развожу руками. – Он ничего не сделал; он… он просто продолжил восхищаться .
– А ты хороша. – Константин расслабленно улыбается. – Дорогой Виктор, – начинает он писклявым, манерным голосом, – ты, конечно же, не раз спасал мою жизнь, но этого как-то… маловато. Кажется, ты все же недостаточно старался помочь мне, дорогой командор Виктор.
– Перестань. – Я пихаю его в бок. – Ты же сам столкнул меня на эту дорожку.
Доктор тяжело вздыхает.
– Значит… Бертрам? – спрашивает он, глядя на меня.
Как он?..
– Ну конечно, кто же еще. – Константин расплывается в еще более широкой улыбке, наблюдая за моим недоумением. – Ведь это о нем ты спросила в первую очередь, еще даже толком не очнувшись.
– Это было дважды, – напоминаю я. – И оба раза я могла погибнуть, спасая его. Вполне логично, что в первую очередь мне хотелось знать, что я рисковала не напрасно.
– Ты вряд ли стала бы рисковать собой, будь он тебе безразличен, – говорит Константин, покачивая головой.
– В первый раз я спасала друга. – Я невольно хмыкаю. – Ты ведь помнишь, что ему тогда было всего лишь девять?
– Но ко второму разу все изменилось? – Улыбка исчезла с лица доктора, и теперь его голос звучит серьезно.
– Я… Черт, я даже не знаю, когда это случилось. – Я опускаю взгляд на свои руки. – Более того, я даже не сразу поняла, что именно  случилось. Просто… Там, наверху, на Луче… – Ужас пережитого вновь напоминает о себе, сжимая горло. – Первый прекардиальный удар не сработал, и тогда… Берт лежит, а я смотрю на него и осознаю, что если он сейчас не очнется, если мне не удастся вернуть его, то… То я останусь вместе с ним, – выговариваю я, закрывая глаза, чтобы скрыть навернувшиеся слезы. – Я бы не смогла покинуть Берта, не смогла бы уйти. В тот момент жизнь, собственная  жизнь потеряла для меня значение, я поняла это только сейчас, и… И мне страшно, – выдыхаю я. – Мне страшно от того, на что способны мои чувства к Берту. Сейчас, когда я думаю о том, что случилось наверху, меня пугает то, что я могла сделать. Я пошла против своих, и я… я была готова зайти так далеко, как потребуется.
– Любовь способна подчинить себе все остальное, – слышится рядом со мной тихий голос Константина.
Я открываю глаза. Он сидит, бездумно уставившись на бутылку в своих руках.
– Больше похоже на зависимость, – замечаю я.
– О, между ними очень тонкая грань. Когда-то я верил, что мне удается на ней балансировать, – Константин усмехается, – но если посмотреть правде в глаза… Я даже не стал интересоваться, каким диагнозом меня в свое время наградила Амалия. Так звали мозгоправа, – поясняет он. – Я знаю лишь то, что мне очень тяжело находиться за пределами своего маленького мирка, – он обводит руками медблок, – что был выстроен мною по собственным правилам. Когда я был в Корпусе, Кондор как-то показывал нам модифицированную светошумовую гранату, и ему вдруг захотелось, чтобы мы ощутили ее действие на себе. На столе стоял стеклянный стакан, который с началом воздействия звука задребезжал, а потом рассыпался мельчайшими осколками. Это… это то, на что похожа моя жизнь, то, как я чувствую себя, – дребезжащий стакан, что вот-вот лопнет, не выдержав напора звуковой волны. Терапия Амалии приглушала этот звук, как и стаб, а Линкольн… С ней ко мне приходит тишина.
– Поэтому ты смог сойти со стаба?
– Не совсем. – Отпив из бутылки, Константин передает ее мне. – От стаба пришлось отказаться, когда Линкольн пошла в Корпус. Если с ней что-то случится, если вдруг ей потребуется срочная операция, тонкости которой мне неизвестны, то придется обратиться к опыту Терраполиса, а под стабом в длительный рендер не войдешь. Линкольн… – Константин запрокидывает голову, глядя куда-то в потолок. – Она всегда была только моим пациентом. После пожара, когда ее привезли к нам в медблок, дядя был занят другими пострадавшими, и я начал без него, а он потом подошел, чтобы сказать, что это напрасная трата времени и лекарств, что с такими ожогами не выживают, и я лишь продлеваю ее муки. Тогда я впервые накричал на него. – Губы Константина трогает слабая улыбка. – Я выхаживал ее больше года, но все мои усилия были бы напрасными, если бы не сама Линкольн, которая так отчаянно цеплялась за жизнь… Выйдя из медикаментозной комы, она не могла говорить из-за оборванного процесса Ускорения. Она молчала, но я видел ее глаза, такие невероятно живые глаза; и я понимал, что все было не напрасно. Она тогда сжала мою руку, будто пытаясь выразить благодарность, и… Я разрыдался, как ребенок. Со временем она заговорила, встала на ноги, и сложнее всего мне было отпустить ее, ведь я знал, какая она хрупкая, и боялся, что она не выживет за пределами медблока… боялся, что без нее уже не выживу я. И знаешь, почему я никогда не скажу Линкольн о том, что чувствую к ней? – Константин переводит взгляд на меня. – Рациональная часть меня, та часть, которая удерживает меня на плаву, – она понимает, что я нуждаюсь в Линкольн гораздо больше, чем она во мне. Такие отношения заранее обречены.
В последней фразе звучит такая сильная тоска, что у меня появляется желание хоть как-то ободрить Константина.
– Некто очень, очень умный, – медленно начинаю я, невольно улыбаясь, – однажды посоветовал мне не додумывать за других и тем более не принимать никаких решений, опираясь на эти выводы. Проще говоря, – я поворачиваюсь к Константину, – ты не можешь знать наверняка, какими были бы чувства Линкольн; не можешь знать, какой она стала бы рядом с тобой.
– Я не хочу  знать, кем стану, если вдруг она исчезнет из моей жизни, – говорит он, отводя взгляд.
Перед глазами все немного плывет, и я вновь закрываю их, прислушиваясь к мерному тиканью часов.
Берт ведь чуть было не исчез , – и это то, что теперь снится мне каждую ночь. Просыпаясь поутру, я не помнила ничего, кроме темноты, и поэтому мне казалось, будто я ничего и не видела; но потом я поняла, что эта темнота и была моим сном.
Сном, в котором я с закрытыми глазами лежу на бетонном полу. Я не открываю их, потому что тогда увижу Берта, который лежит рядом со мной.
Это сон, в котором я знаю, что он мертв.
И я знаю, что, если мне опять доведется услышать крик боли, я вновь вернусь в эту темноту.

Часть седьмая
Статус: почетный гость

#Глава 1

– Красивое платье, – замечает Электо, когда я прикрываю за собой дверь. – Тебе идет.
– Сегодня в Корпусе праздник, – поясняю я, нерешительно переступая с ноги на ногу. Вопреки угрозам Валентины, туфли, несмотря на непривычно высокий каблук, пока что кажутся довольно удобными.
– Я не отниму у тебя много времени. – Ее улыбка выходит грустной. – Садись, – говорит она, когда я прохожу внутрь.
Кивнув, я занимаю кресло у интерфейсного стола.
– Зачем оно здесь? – вдруг вырывается у меня. – Для кого здесь это кресло, все эти экраны?
Электо поворачивается ко мне, обводя взглядом выключенные экраны.
– Для наблюдателя, который должен был следить за моим состоянием. Я наблюдала за людьми, а люди наблюдали за мной. Мне не сразу удалось завоевать их доверие. – Она прерывисто вздыхает. – Поначалу многие, очень многие… боялись меня. Поэтому им важно было знать, что меня можно контролировать.
– А это действительно так? – спрашиваю я, но Электо не отвечает.
– На тебе надеты наушники для рендера, – вместо этого говорит она.
– Но… – я собираюсь сказать, что мне сейчас лучше не использовать рендер, но вовремя останавливаю себя. Кажется, Электо рассчитывает, что я войду в рендер вместе с ней, и, если только так я могу узнать правду…
– Я же вижу твой профиль, забыла? – Она усмехается. – Доктор запретил тебе рендер, но… Мы используем кое-что другое.
По ее просьбе я откидываюсь на кресле и, бросив взгляд на время, закрываю глаза.
– Как это работает? – все же решаю поинтересоваться я.
– Прямая нейросвязь, – поясняет Электо. – Ее придумали для того, чтобы пациенты, находящиеся в коме, могли хоть как-то общаться со своими близкими…
– И ею невозможно пользоваться без твоих систем, – заканчиваю я.
Пожалуй, это даже хорошо. Кто знает, какой способ применения могли бы найти для подобной технологии наши ученые со своей тягой к рискованным экспериментам…
Вдруг в помещении вспыхивает яркий свет, ослепляющий даже сквозь опущенные веки, и я заслоняюсь ладонью. Яркость света постепенно уменьшается, и, подождав несколько секунд, я осторожно опускаю ладонь и открываю глаза.
Белый свет. Меня окружает океан белого света, белоснежная пустота, что не имеет ни начала, ни конца. Я будто бы стою на чем-то, а будто и нет, – под моими ногами нет ничего, кроме пустоты. Обернувшись, я вижу, что вдалеке виднеется чья-то размытая, неподвижная фигура.
Электо.
Я осторожно шагаю вперед, к ней. Идти, когда под ногами ничего нет, страшно: я не могу быть уверена в том, что следующий шаг не обернется падением.
За шесть шагов я преодолеваю расстояние, которое казалось мне несколькими десятками метров. Электо стоит с закрытыми глазами, и сейчас, когда я вижу ее, мне кажется, что передо мной стоит самая обычная девушка, из плоти и крови. Поддавшись порыву, я протягиваю руку, касаясь ее плеча. Электо вздрагивает, заставляя меня отпрянуть от неожиданности.
– Как ты оказалась здесь? – хрипло спрашивает она, рассматривая меня с явным недоумением.
– Ты же… ты сама позвала меня, – напоминаю я, на всякий случай отступая немного назад.
– Это я помню. – Электо хмыкает. – Но как ты оказалась здесь так быстро? Тебе же… Тебе почти не понадобилось время на адаптацию.
Может, потому что я – не коматозник? Или же, наоборот, после процинового отравления с моим мозгом все совсем нехорошо ?
– Где мы? – спрашиваю я, чувствуя себя неловко под пристальным взглядом Электо.
– Добро пожаловать в мое сознание. – Криво улыбаясь, Электо широким жестом обводит сияющую пустоту. – Мы на самой периферии. Здесь немного пустовато – ты появилась слишком рано, я только начала подключение к системе.
Я вновь касаюсь ее плеча, не в силах поверить своим ощущениям.
– Ты… ты теплая.
– Это то, какой я себя ощущаю. – Кривая улыбка переходит в легкую усмешку. – Это же мое  сознание. Ты… ты здесь, потому что мне очень страшно, – вдруг говорит Электо едва слышно. – Я видела, как сильная боль заставляла лучших из лучших желать мести, слепой мести, и… Я боюсь того, кем могу стать, пережив эту боль. – Она поднимает взгляд. – Ты – моя связь с реальностью, напоминание о том, что, хоть моему миру пришел конец, жизнь все еще продолжается, – договаривает она дрожащим голосом.
Я киваю, не находя слов, чтобы ответить.
– Начнем, – выдыхает Электо, и все вокруг вдруг заливается синим цветом.
Небо. Над моей головой – безоблачное, безупречное в своей синеве небо.
Запах нагретого асфальта.
Радостный шум толпы; громкая музыка.
Я чувствую, как кто-то берет меня за руку.
– Волна уже почти добралась до стен города, – говорит Электо, и я чувствую, как сильно она дрожит.
Мы стоим на Луче, внутри потока танцующих людей, разодетых в странные, яркие костюмы; толпа, заполнившая обочины Луча, приветствует танцоров громкими возгласами.
– Это праздничный парад. – Несмотря на гвалт, ее тихий голос я слышу отчетливо. – Осталось десять секунд. – Она до боли стискивает мою руку, неотрывно глядя вперед, будто силясь разглядеть Волну, которая вот-вот вступит в город, но гигантское дерево, что находится впереди, перекрывает собой горизонт. – Пять секунд.
Четыре. Три. Две.
– Нет! – вдруг выкрикивает Электо, разворачиваясь и обхватывая меня руками. – Я не могу, – шепчет она, уткнувшись лицом в мое плечо. – Не могу, не могу, не могу… Прости меня, – Электо поднимает голову, и я вижу, что она плачет, – я правда думала, что у меня получится, но я не могу… не могу видеть это… никогда не смогу…
Обнимая рыдающую Электо, я осматриваюсь по сторонам. Заметив слабое мерцание защитного поля, я вдруг почему-то вспоминаю, что так и не сказала ей, что дерево уцелело.
На первый взгляд, будто все осталось тем же – все тот же Луч, все та же шумная толпа, но что-то изменилось…
Облака. Все небо затянуто легкими, перистыми облаками. Танцоры куда-то исчезли, а толпа, что скопилась на обочинах Луча, притихла, выжидающе глядя на что-то позади нас.
Шум толпы становится в разы громче, когда мимо медленно проезжает машина с открытым верхом, затем еще одна, и толпа приветствует людей в форме, стоящих в машинах.
Город провожает экипаж «Искателя».
Видимо, не в силах продолжить, Электо обратилась к схожему воспоминанию, переместившись в своей памяти на год раньше.
– Прости меня. – Отстранившись, повторяет Электо, утирая ладонями слезы. – Прости, что я такая слабая.
– Без слабостей мы были бы бездушными машинами. – Эти слова вызывают у девушки недоверчивую усмешку. – Человек соткан из слабостей.
– Но я – не человек, – медленно говорит она. – И теперь, впервые за долгое время, мне кажется, что у этого есть свои преимущества.
Вереница машин заканчивается, и толпа смыкается на Луче, окружая нас; вдруг все вокруг застывает.
– Посмотри на них, – шепчет Электо, с любовью всматриваясь в радостные лица жителей Терраполиса. – В тот день мы были так счастливы… я и забыла, каково это, – выдыхает она, резко разворачиваясь ко мне. – Я забыла, как быть собой , как чувствовать себя такой… целой. Я даже не знала, что так сильно скучаю по ним. – Она вновь обводит взглядом окружающую нас толпу. – Все то, что было мне дорого, сохранилось лишь в моей памяти, – она мягко улыбается, – и я тоже могу остаться здесь, в этом дне, переживая его снова и снова… Базовые установки не позволяют мне вмешиваться в свою память, но… я могу поменять настройки восприятия. Если я закольцую себя в одном цикле воспоминаний, то для меня будет существовать только этот день.
– Ты хочешь остаться? – вырывается у меня. – А как же люди на «Искателе»? Настоящие, живые люди – неужели ты можешь их бросить? – напоминаю я, понимая, что это единственное, что еще способно заставить ее передумать. – Они все еще могут вернуться! Тебе нельзя оставаться здесь, ведь если они…
– Я не теряю веры в то, что они живы и однажды вернутся, – мягко перебивают меня. – Терраполис… Его история еще не закончена. Он переродится, я знаю это. – Улыбаясь, девушка поворачивает голову, чтобы посмотреть на дерево. – Но эпоха Электо закончилась, – с печалью заключает она, – мое время вышло.
– Терраполису нужна его Душа, – с мольбой говорю я.
– И она у него будет, – Электо поворачивается обратно, ко мне, – чистая, ничем не замутненная, молодая Душа. Уже не я, не Электо, уже кто-то другой… – Она вздыхает. – Еще в те времена, когда люди боялись, что однажды я захочу вырваться из-под их контроля, было разработано устройство, «лекарь», который мог бы вернуть меня к исходному состоянию. «Лекарь», что есть на борту «Искателя», сотрет из систем воспоминания, сотрет все принятые мною решения, которые сделали меня той, кем я стала… Я не могу идти дальше, потому что пережить тот день  еще раз – это выше моих сил, а переступить через него я не способна. Отключиться от систем, вернуться в комнату? Тоже не могу, да и не хочу. – Электо качает головой. – Я больше не оставлю их. – Она вновь смотрит на толпу, застывшую в мгновении праздника. – Быть рядом с ними – мой долг.
– Но ведь это – не реальность! – не выдержав, громко восклицаю я.
– Но ведь когда-то ею было, правда? – Электо вновь усмехается. – Это было реальностью, моей  реальностью; это мое  прошлое, поэтому, оказавшись внутри него, я даже не смогу понять, что что-то не так, не увижу разницы с действительностью.
– Но… – начинаю я – и вдруг замираю, не способная выдавить из себя ни звука.
– Прости, что так грубо. – Она касается моего плеча, глядя с сожалением. – Не надо. Не хочу, чтобы ты пыталась меня переубедить… а вдруг тебе это удастся? – Тихий смешок. – Так уж получилось, что только здесь я могу быть с теми, кого люблю. Но я все равно сдержу свое обещание. Ты сможешь найти то, что ищешь. – Электо обхватывает мое запястье, накрывая браслет ладонью. – Теперь твой браслет – мастер-ключ, что откроет любые двери во всей бункерной системе и даст доступ к любому хранилищу информации. Берт поймет, как с ним обращаться. – Шагнув назад, девушка выпускает мою руку. – Береги то, что тебе дорого, – слышу я ее шепот.
Электо делает еще один шаг, и люди вокруг нее приходят в движение. Она улыбается.
Она счастлива вновь быть собой.
Она поднимает руку в прощальном жесте – и я открываю глаза.

#Глава 2

Если верить браслету, то в нейросвязи я провела не более трех секунд. Оказавшись в лифте, я прикладываю его к считывателю, выбирая уровень Совета – и вдруг при взгляде на запястье меня настигает понимание всей ценности прощального подарка Электо. Это нечто гораздо большее, чем возможность отыскать правду о себе, – это дар всему Свободному Арголису.
Любые двери во всей бункерной системе . Любые. Даже те, что между  бункерами.
Мы доберемся до автопарка, до запасов стаба в других бункерах… да до чего угодно сможем добраться! Но вместо того чтобы радоваться, я чувствую лишь тихую печаль, как будто…
Как будто простилась с другом.
Мне будет не хватать тебя, Электо. Жаль, что я не успела сказать это вслух.
Жаль, что я не смогла остановить тебя.
Двери лифта открываются, выпуская меня на уровне Совета, и, следуя указателям, вместе с другими гостями я прохожу к Просвету. Чтобы попасть на балкон, мне приходится предъявить свой браслет девушке с неестественно широкой улыбкой, которая стоит с портативным считывателем у входа.
– Добро пожаловать, выпускник Арника. – Казалось бы, это невозможно, но ее улыбка становится еще шире. Жутковатое зрелище.
Пока она осторожно закрепляет на платье карточку с именем, я чувствую, как моего сознания касается профайлер, и, кажется, даже не один. Неудивительно, ведь сегодня здесь будет Министр, будут Стратег, Совет – весь цвет Свободного Арголиса в одном месте. Наверняка где-то поблизости засел отряд помощников Справедливости, готовый позаботиться о гостях с неправильным  настроем.
На балконе меня встречают звуки музыки. Пройдя вперед, я замечаю их источник – старинный музыкальный инструмент, прежде виденный только на картинках; немного в стороне от гостей, у стены, что отделяет выступающую в Просвет ложу Совета, на невысоком помосте стоит рояль, за которым, к моему большому удивлению, обнаруживается доктор Константин. Он играет со своим обычным, отрешенным видом, который вовсе не сочетается с невероятно выразительной, порывистой и при этом нежной мелодией.
Недалеко от меня расположилась группа представителей Нулевого поколения; среди них я узнаю Советника Анну. Я невольно улыбаюсь, замечая ее быстрый взгляд в сторону Константина – кажется, она все никак не успокоится. Несколько минут я провожу, изучая вычурные праздничные наряды и стараясь делать это как можно более незаметно. Оглядевшись по сторонам в поиске знакомых лиц, я больше никого не нахожу и, посмотрев на время, понимаю, что пришла слишком рано. Подойдя к краю балкона, я смотрю чуть выше, на уровни Корпуса, но и там пока что немноголюдно. Зато седовласых я насчитываю аж шестеро.
Впрочем, здесь их раза в три больше – ходят среди гостей, прислушиваются… Надеюсь, Константин будет в порядке.
– Поздравляю, – звучит рядом со мной голос Валентины.
Она стоит, опираясь спиной на перила. Допив оранжевый сок, она отставляет высокий стакан в сторону, совершенно не заботясь о том, что одно неловкое движение – и он может полететь вниз. Впрочем, стакан уже через мгновение оказывается на подносе в руках девушки в красном жилете, которая вежливо предлагает Валентине бокал с золотистой шипучей жидкостью.
– Шампанское? – Капрал морщится. – Спасибо, но нет. Еще, как минимум, целую неделю – нет. – Девушка печально вздыхает. – Это все ваша вина, – взяв еще один стакан сока, беззлобно ворчит она, поворачиваясь и протягивая мне шипящий бокал. – Подстрелили бедную Валентину за три минуты до конца испытания, и ради чего? Ради второго места в рейтинге по сумме баллов? – Она смеется, увидев мое лицо. – Я уже сказала твоим ребятам. Юн, кажется, был готов меня расцеловать… впрочем, думаю, я была бы вовсе не против. – Валентина мне подмигивает.
Я выдыхаю, чувствуя такое облегчение, будто с плеч свалилась целая… скала? гора? не помню точно, как там говорится; что-то очень тяжелое. Только избавившись от угрозы оказаться на Втором круге, я поняла, как сильно она на меня давила.
– Ух ты, – вдруг говорит Валентина, глядя куда-то в сторону, – Ты только глянь на них.
Сосредоточенно нахмурившись, Солара поправляет карточку с именем, закрепленную на лацкане пиджака Финна. Закончив, она разглаживает пиджак ладонями и отходит назад, пристально глядя на карточку. Копируя ее выражение лица, Финн убирает с лица Солары прядь, выбившуюся из прически, и, рассмеявшись, хватает девушку за руку, увлекая в сторону танцующих пар.
– Старое платье – это ведь что-то значит, верно? – вспомнив реакцию Паулы, интересуюсь я у Валентины.
Девушка хитро ухмыляется.
– Еще не догадалась? Что-то старое, что-то новое, – нараспев проговаривает она, – что-то, взятое взаймы, и что-то… синее, – выжидающе глядя на меня, заканчивает капрал, отпивая из стакана с соком. – Давай же! – нетерпеливо восклицает она, но я все еще не понимаю, и мне остается лишь пожать плечами.
– Разные книги.
– Старинная традиция, – вздыхая, поясняет Валентина.
Вновь бросив взгляд на Финна и Солару, которые, обнявшись, стоят на импровизированном танцполе, я уже хочу спросить, что означает эта традиция, как вдруг замечаю блеск кольца на руке Солары, – и вопрос отпадает сам собой. Кольца. Об этой традиции я знаю.
– Два года прошло, – тихо говорит Валентина, вместе со мной наблюдая за смеющейся парой, которая выглядит неприлично счастливой. – Кто бы мог подумать, что всего-то и нужно было запереть их на час-другой вместе, чтобы они нормально поговорили. Знала бы – подтасовала отрядную жеребьевку гораздо раньше. Столько времени потеряли… – Она легко вздыхает, смаргивая набежавшие слезы. – За Финна и Солару. – Капрал вдруг выхватывает из моих рук ополовиненный бокал и, опустошив его, удаляется в сторону танцующих, явно намереваясь поздравить своих друзей.
Проводив ее взглядом, я осматриваюсь в поиске кого-нибудь, кому можно вручить свой пустой бокал. Юноша в красном жилете и с подносом напитков обнаруживается почти у стены. Избавившись от бокала и отказавшись от еще одного – шампанское мне не понравилось, – я разворачиваюсь, нос к носу сталкиваясь с капралом Линкольн.
– Осторожнее, – рассерженно шипит она; содержимое ее стакана лишь каким-то чудом не оказывается на моем платье. – А, это ты, – узнав меня, говорит она уже более мирно, – Как тебе вечер?
– Н-нормально, – выдавливаю я из себя. Линкольн выглядит отлично: короткие, высветленные волосы уложены мягкими, слегка волнистыми прядями, аккуратные черные стрелки на глазах и черное облегающее короткое платье с открытыми плечами. Так как на Линкольн туфли с плоской подошвой, сейчас, на каблуках, я гораздо выше нее. Она стоит рядом, кажется, совершенно не смущаясь неловкой тишины, что повисла между нами.
– Извините, – вдруг выпаливаю я. – За то, что произошло на поверхности.
Подведенные брови ползут вверх.
– Извиняешься? – скептически хмыкнув, переспрашивает Линкольн. – С каких это пор у нас извиняются за честную победу?
– Не хочу нажить себе еще одного врага, – честно признаюсь я.
Коротко хохотнув, Линкольн качает головой, глядя на меня с усмешкой.
– Стала бы я тогда ручаться за тебя перед Справедливостью? – Усмешка исчезает, а взгляд неожиданно становится серьезным. – У всех нас должен быть лишь один враг. – От ее прямого, проникающего куда-то вглубь взгляда мне становится не по себе.
Боковым зрением я вижу движущееся светлое пятно – мимо нас проходит профайлер.
– И кто же? – словно со стороны слышу я свой голос.
Виски обжигает головная боль; профайлер резко останавливается, будто наткнувшись на невидимую преграду.
– Тот, кто лишил нас дома. – Голос Линкольн звучит твердо, но вместе с тем я улавливаю в нем легкую растерянность.
– Капрал Линкольн? – Девушка вздрагивает, когда к ней обращается незнакомый мне молодой человек в темно-зеленом костюме.
– Капрал Климент, – ровно говорит она, продолжая пристально всматриваться в меня, удерживая зрительный контакт.
– Позволите пригласить вас на танец?
Бросив на него быстрый взгляд, девушка хмурится.
– Не сейчас. – Она вновь смотрит на меня. – Чуть позже.
– Вы уверены? – Он дотрагивается до ее локтя.
– Позже, – уже громче повторяет Линкольн, заставляя капрала вздохнуть.
– Сейчас играет ваша любимая музыка, – настойчиво говорит он. – Капрал Линкольн, другого шанса может и не быть.
Линкольн переводит взгляд на него, и на какое-то мгновение мне кажется, что она скажет Клименту что-то резкое, но она вдруг растягивает губы в улыбке.
– Конечно же. – Девушка подает руку, позволяя увести себя на танцпол, и я невольно вздыхаю с облегчением, впрочем, тут же напрягаясь вновь: пройдя пару метров, Линкольн оборачивается, награждая меня странным, тяжелым взглядом.
Но мне не удается поразмышлять о том, что на нее нашло, – я встречаюсь взглядом с застывшим в нескольких метрах от меня Бертом. Мгновение – и он решительно шагает вперед.
Мне все еще больно. Своим недоверием Берт ранил меня слишком глубоко, и я не знаю, как скоро эта рана перестанет напоминать о себе, но… Но я не хочу терять время, больше ни единого мгновения. Время способно оборваться в любой миг, любой день может стать последним, – это то, что показала мне Электо.
Поэтому, когда Берт останавливается рядом со мной, явно намереваясь что-то сказать, я целую его. Слова подождут.
– Ого, – выдыхает Берт, когда я отстраняюсь. – Но ты же… Ты ведь…
– Что-то не так? – невинно интересуюсь я, убирая ладонь с его щеки.
– Нет-нет-нет, все так, все… очень даже так , – бормочет он, тут же накрывая мою руку своей. – Просто я… немного… растерян?
– Кажется, ты собирался мне что-то сказать, – напоминаю я, и лицо Берта сразу же становится серьезным.
– Мне нужно извиниться перед тобой. Я не должен был…
– Похоже, что я злюсь на тебя? – быстро перебиваю его я.
– Не уверен. – Берт слабо улыбается. – Но вот я все еще слишком зол на себя за то, что натворил. Я… я собирался сказать, что всегда буду на твоей стороне. Что бы там ни было – мы со всем разберемся, – говорит он твердо. – Вместе.
– Вместе, – тихо повторяю я, обнимая Берта. Вместе .
Я чувствую, как он прерывисто вздыхает.
– Так паршиво было, – шепчет он. – Хоть ложись и помирай.
Высвободив одну руку, я несильно толкаю его в бок.
– Даже говорить так не смей. – Я тоже перехожу на шепот. – Ты уже умирал однажды, хватит с тебя пока что. Придется жить долго и счастливо.
– Вместе? – помедлив, спрашивает Берт.
– Есть какие-то другие варианты? – интересуюсь я, отодвигаясь так, чтобы видеть его лицо.
– Я ведь серьезно. – В его голосе звучит легкий упрек.
– Как и я. – Пожимаю плечами. – Я совершенно  серьезна.
Берт недоверчиво смотрит на меня, но постепенно на его лице проступает улыбка, широкая, счастливая улыбка, которую просто невозможно не разделить, и я улыбаюсь в ответ. Вдруг, бросив взгляд куда-то за мою спину, он издает разочарованный стон.
– Боюсь, мне придется тебя оставить, – говорит он с явной досадой. – Скоро начнется речь Министра, а я отвечаю за трансляцию… – Улыбка возвращается на его лицо. – Но после нее мы непременно продолжим этот разговор.
– Непременно, – соглашаюсь я, кивая.
– И потанцуем! – уходя, восклицает Берт; я провожаю его взглядом, не в силах перестать улыбаться.
И потанцуем.
Действительно, уже через пару минут Министр выходит в ложу и постукивает по микрофону, привлекая к себе внимание. Так как я стою слишком близко к ложе Совета, мне приходится смотреть не на живого Министра, а на его изображение, проецируемое на стену.
Вот он, недостаток уровня Совета: вроде бы ты и почетный гость, а вместо Министра тебе показывают лишь плоскую картинку.
Я слышу, как шумят остальные уровни, приветствуя Министра, который поздравляет Корпус с новым выпуском, и невольно оборачиваюсь, жалея, что мы с Бертом сейчас здесь, а не вместе со своим отрядом. Поворачиваясь обратно, я ловлю на себе чей-то взгляд: Кондор салютует мне бокалом. Надо же, даже костюм надел.
Затем Министра у микрофона сменяет командор Бенедикт, и я невольно прислушиваюсь к его словам, только сейчас обращая внимание на матерчатый занавес, который слегка колышется позади него. Что-то новое. В ложе прежде не было никакого занавеса.
– А сейчас, – командор Бенедикт улыбается; улыбка у него неприятная, – а сейчас я с радостью представляю ваших новых тренеров по рукопашному бою, которые помогут будущим разведчикам-диверсантам освоить новые стили.
Импровизированный занавес раздвигается.
Не может быть.
На подмостках стоят шестеро немолодых силентов, на которых надета форма Корпуса. Я узнаю лишь двоих, один был в моей группе, другой – в группе хорошо знакомого Смотрителя… Их объединяет то, что они оба принимали участие в войне между Арголисом и Турром.
Я всматриваюсь в мертвенные, невыразительные лица – и не узнаю их.
Что с ними сделали?!
Силенты заслужили спокойную жизнь, а их собираются выставить в роли груш для битья! Это совсем не то же самое, что мои тренировки с Гаспаром, ведь обращение к воспоминаниям о школе боевых искусств и обращение к воспоминаниям о войне – это прямо противоположные вещи!
Как Стратег мог это допустить?! Я поворачиваю голову, находя взглядом Кондора, но тот выглядит, будто точно так же шокирован, как и я. Встречаясь со мной глазами, он отрицательно качает головой.
Он не знал об этой затее. Похоже, это было личной инициативой командора Бенедикта. Глядя на самодовольное лицо, что отображается едва ли не на всю стену, я понимаю, что ненавижу его.
Вот почему я стала почетным гостем. Так командор Бенедикт решил поблагодарить меня за мое знание, которым он воспользовался в своих целях.
Министр! Я должна сейчас же поговорить с Министром, ведь это он пришел ко мне с просьбой собрать материал для Смотрителей, он должен понять, что нельзя так поступать с силентами, нельзя! Осмотревшись и найдя взглядом покинувшего ложу Министра, я начинаю пробираться к нему сквозь толпу, как вдруг она взрывается криком.
«Малодушные!»
Повернув голову к проекции, я вижу, как Бенедикт с искренним недоумением подносит к лицу окровавленную руку. Следующая пуля угождает ему точно промеж глаз.
Командор Бенедикт убит.
Вокруг меня поднимается страшная паника. Капралы реагируют мгновенно: кто-то окружает Министра, защищая его собой, пока вооруженный отряд помощников Справедливости пытается проложить себе путь через толпу, кто-то выискивает в толпе Советников, кто-то выводит из ложи силентов, которые почти никак не реагируют на происходящее. Судя по всему, стрелок сидел на противоположной стороне Просвета, на каком-нибудь пустующем балконе парой уровней выше…
Выше идут уровни Корпуса, и пустовать сейчас может только один.
Стреляли с уровня изолятора Справедливости.
Продолжая озираться, я нахожу Берта – он движется прямиком ко мне. Сообщив жестом, что со мной все в порядке, я указываю ему в сторону ложи, около которой все еще стоят силенты, – капрал, что вывел их оттуда, похоже, уже переключился на защиту кого-то более важного. Прежде чем меня поглощает толпа, я успеваю увидеть, что Берт, проследив за моей рукой, кивает.
Людским потоком меня тянет к единственному выходу с балкона, где уже образовалась давка. Нулевое поколение – не Корпус; они оказались не готовы увидеть, как кому-то прострелят голову. Неподалеку от меня рыдает, захлебываясь в слезах, немолодая женщина в красном тюрбане, но истерика не мешает ей активно работать локтями в попытке как можно быстрее прорваться к выходу.
Вдруг в нескольких метрах от меня мелькает белое платье. Агата стоит, пошатываясь; ее подбородок дрожит, а взгляд растерянно мечется по сторонам. Кто-то толкает ее, и она разворачивается ко мне, что позволяет увидеть, что она что-то говорит.
Раз за разом, она повторяет одно и то же.
Только не это.
Я пытаюсь пробраться к ней, оглядываясь вокруг, пытаясь сообразить, что можно сделать. Черт, она ведь могла зацепиться за кого угодно!
– Агата! – окликаю ее я, но мой голос растворяется в общем шуме. На несколько мгновений я теряю Агату из виду, она исчезает в толпе, и когда я вновь нахожу ее, то замираю от ужаса. Поверхностное дыхание, застывший взгляд – Агата уже совсем близка к тому, чтобы издать крик .
Крик  – в присутствии и без того до смерти напуганных представителей Нулевого поколения и шести силентов. А я все еще слишком далеко, и толпа не позволит, попросту не позволит мне вовремя оказаться рядом с ней!
– Агата, стой!!! – кричу я, вкладывая в голос все свое отчаяние, и седовласая девушка, вздрогнув, обращает на меня свой взгляд.
Она услышала.
Ее вновь кто-то заслоняет, но я продолжаю прорываться к ней, и когда вижу Агату вновь, то понимаю, что она все еще растерянно смотрит на меня. Я вижу, как она шагает ко мне, – и падает на пол.
Ее же сейчас затопчут!
Рванувшись вперед, я наконец-то оказываюсь рядом с потерявшей сознание Агатой и, с силой толкнув мужчину, который едва не наступил на ее руку, оттаскиваю девушку в сторону, ближе к стене, где уже не так тесно. Опускаясь на колени, я касаюсь ее шеи, нащупывая пульс.
– Давай же. – Я несильно хлопаю ладонью по ее лицу. – Давай же, Агата, очнись!
Кто-то толкает меня в спину, так, что я едва не падаю на Агату. Восстановив равновесие, я обнаруживаю, что девушка открыла глаза. Она что-то шепчет, но шум не позволяет расслышать ее слова; хмурясь, она повторяет их, когда я, придерживая за плечо, помогаю ей сесть.
– Отведи их домой, – говорит Агата, и ее голос, ее взгляд наполняются ненавистью. – Отведи. Их. Домой, – с расстановкой говорит она еще раз.
По спине пробегает дрожь. Первые и последние слова, что я услышала от Гаспара… но при чем здесь… я оглядываюсь по сторонам. Она зацепилась не за меня, не за мои эмоции, а за кого-то еще… Да, при виде силентов я сразу же вспомнила Гаспара, но лишь самого Гаспара, не момент его смерти! Переводя взгляд на Агату, я замираю: если Константин увидел в Море хоть толику той страшной, всепоглощающей ярости, которая завладела девушкой, что сидит напротив, то я понимаю, почему он собрался избегать седовласых до конца своей жизни.
– Отведи их домой! – яростно восклицает Агата.
Она крепко хватает меня за предплечье, – и вспышка боли взрывает мою голову, заполняя ее шумом; шум становится все громче и громче, набирая силу; я сдаюсь, больше не в силах ему сопротивляться, больше не в силах удерживать себя в реальности, – и боль пропадает, как будто ее и не было. Перед глазами все темнеет, и сначала кажется, будто я ослепла, но затем на меня обрушивается поток ярких, громких образов. Их так много, и они сменяются так быстро, что я не в силах что-нибудь различить; затем вновь наступает темнота.
– Отведи их… – откуда-то издалека слышу я спокойный голос Агаты.
Прохладный бетон под щекой. Неудобная поза и невозможность пошевелиться. Тяжесть на правой руке.
Открывая глаза, я заранее знаю, что увижу.
Стеклянные глаза Берта. Лица Паулы и Клода, обращенные друг к другу. Окна, которых не бывает под землей.
Звук шагов позади меня.
– Кажется, приходит в себя. Не рановато ли?
Перекат в сторону. Удар в шею.
Бетон под щекой. Тяжесть на руке. Все сначала.
Но, открыв глаза, я больше не вижу Берта: на моей руке лежит молодая девушка, лицо которой залито кровью. Паула, Клод, Юн – вместо своих друзей в форме Корпуса я вижу каких-то других, незнакомых людей.
Свет, льющийся из окон, будто стал еще ярче.
Шаги.
– Кажется, приходит в себя. Не рановато ли? – вновь слышу я.
Перекатившись в сторону, я ударяю наклонившегося надо мной человека – и в то же время чувствую боль от этого удара.
Меня хватают за руки, и я же пячусь назад, хватаясь за горло. Это на меня насильно надевают дыхательную маску, заставляя дышать чем-то колючим, отчего в голове все вновь мутнеет, и, ослабев, я оседаю на пол; и в то же время это я выпрямляюсь, спрашивая хриплым, мужским голосом:
– Что это сейчас было? – Стягивая с себя верх от защитного костюма, я кашляю; удар был слабым, но горлу все равно досталось. – Почему он на меня напал?
Я говорю это – и слышу где-то наверху, над собой. Я будто… сразу в двух телах.
– Действие процина индивидуально, – раздается другой голос. Повернув голову, я вижу одетого в костюм-тройку седого невысокого мужчину, опирающегося на трость. – Слабому организму хватило бы и того, что можно получить по пути к Арголису, но лучше перестраховаться… Насколько большую дозу здесь распылили?
– Наконец-то вы здесь, доктор. – В моем голосе звучит раздражение. – Почему нам приходится выполнять вашу работу?
– Ох, – всплеснув руками, доктор качает головой, – почему же вы не поручили это доктору Амалии?
– Доктор Амалия здесь не для этого, – слышу я мелодичный голос, а затем вижу женщину в строгом синем платье.
– Где Бенедикт? – спрашиваю я. – Первая колонна машин выехала?
– Детей уже вывезли. – Небрежно переступая через лежащие тела, ко мне подходит Бенедикт, который держит в руке рацию. – Кондор с ними. Если убирать его, то приказ ребятам нужно отдать прямо сейчас, иначе колонна скоро выйдет из зоны досягаемости.
– Ты спятил?! – гневно восклицаю я, выхватывая рацию из рук Бенедикта. – Кондор нам нужен! То, что он оказался здесь, лишь играет нам на руку!
– А если он вас все же узнает? – Он тоже повышает голос.
– Я менял голос три раза. – Ухмыляясь, я потираю колючий подбородок. – Лицо и отпечатки – пять раз. Если Кайто, разговаривая со мной, даже не заподозрил, кто я , то Кондор и подавно не поймет.
– Он никогда не примет вашу сторону, – играя желваками, вслух замечает Бенедикт. – Ни за что. А эту, – кивком он указывает на Амалию, – он и на километр к себе не подпустит. Он не даст влезть в свою голову.
– Ошибаетесь, – Амалия мягко улыбается. – Я уже  там. Но в случае с Кондором стороннее воздействие даже и не понадобится.
– О, так вы все-таки согласны с тем, что он – всего лишь тупой мужлан? – хмыкнув, интересуется Бенедикт, и Амалия переводит на него свой пристальный взгляд.
– Вы, Бенедикт, устроены гораздо проще, чем Кондор, – медленно говорит она. – Вы хотите лишь власти и готовы идти к ней любыми путями… даже таким. – Взмахом руки она обводит лежащих вповалку на полу просторного зала людей. – С Кондором все гораздо интереснее. – Она усмехается. – Его внутренний мир – бесконечный парадокс. Кондор – это человек, считающий, что годен лишь для войны, созданный войной и живущий ей; но при этом он продолжает мечтать о мире, даже зная, что в нем ему места не найдется. Если дать ему правильную цель, она заслонит собой все остальное. – Амалия поворачивается ко мне. – Он будет служить вашим интересам, даже не подозревая об этом.
– Нас это устраивает. – Я пристально смотрю на Бенедикта. – Не так ли? – с нажимом спрашиваю у него.
– Уберу, если начнет мешаться, – нехотя кивнув, заявляет он, обводя взглядом лежащие тела. – Все еще не понимаю, зачем нужно было губить процином почти всю рабочую силу?
– Она нам и не пригодится. – Я безразлично пожимаю плечом. – В бункерах есть все необходимое, а об остальном заботится Электо.
– Это мотивация для их детей, – вновь подает голос Амалия. – Когда говорят, что тебе нужно спасать свою семью, которая где-то там, далеко, в Арголисе, которого ты даже и не помнишь, – это одно; и совсем другое, когда тебе показывают твоего родственника и говорят, что для того, чтобы его вылечить, мы должны вернуться в Арголис.
– Значит, я хочу власти, – медленно начинает Бенедикт, – вы, господин Министр , хотите отомстить Арголису за создание устройства, уничтожившего вашу семью и ваш город… А что же движет вами, Амалия? – вдруг спрашивает он, поворачиваясь к женщине.
Амалия вновь улыбается.
– Мои мотивы еще проще, чем ваши. Я – всего лишь мать, которая пойдет на все, чтобы вылечить своего ребенка.
– Нам пора. – Я смотрю на часы. – Распыли еще одну дозу процина, – обращаюсь я к Бенедикту, глядя на лежащего на полу юношу, что ударил меня. С его куртки на меня злобно скалится гепард. – Когда они очнутся, – я поднимаю голову, – отведи их домой.
– …домой, – повторяет последнее слово спокойный голос Агаты, и меня рывком возвращает в собственное тело.
Я озираюсь по сторонам, не понимая, где нахожусь; воздух, что хватаю ртом, не добирается до легких, и я задыхаюсь, не в силах поверить, не в силах понять…
Мы сидим у стены, на балконе Совета, и вокруг нас все так же мечутся люди. Агата смотрит на меня с явным беспокойством. Ее пальцы на моем предплечье сжимаются еще крепче – и меня вновь затягивает в водоворот образов.
Эти образы сменяются уже медленнее, гораздо более плавно, но они как будто растворены в тумане. Лица, лица, лица… я вижу седовласых, даже не просто вижу – ощущаю всей своей сущностью, ощущаю всех сразу, и это такое потрясающее чувство… Каждый из них – словно вибрирующая струна в моей голове, и я слышу прекрасную музыку; мы общаемся ею, и я тоже – струна, тоже говорю так, тоже являюсь частью этой музыки…
Но затем музыка становится тревожной: нас заставляют смотреть чужими глазами и чувствами, и нам не нравится то, что мы видим и чувствуем. И вдруг музыка обрывается; мои глаза начинают видеть все иначе, гораздо тусклее, а в голове наступает мучительная тишина, которая оставляет меня в одиночестве. Я слышу лишь себя, но и этот звук быстро угасает, и тишина длится долго, очень долго; даже не помню, сколько, ведь тишина сжирает все, что я вижу и чувствую, – пока не раздается имя, которое когда-то дал мне тот, кто заставляет смотреть чужими глазами. Кто-то зовет меня, и в этом имени я слышу что-то неуловимо знакомое, что-то похожее на то, что я ощущала прежде, я тянусь к этому – и пропадаю в темноте. Но когда я возвращаюсь, то вновь вижу все так же ярко, как до тишины, и вновь могу слышать себя, и не только себя: добавляется новый, свежий звук; он напоминает мне о двух струнах из общего многоголосия, прежде звучавшего в моей голове.
Мы больше не одиноки.
В этот раз я гораздо мягче выхожу из сознания Агаты, но тело все равно сотрясает крупной дрожью.
Их травят процином. Похоже, это главный компонент настройки: профайлеров постоянно травят малыми дозами процина, чтобы они не слышали друг друга и не запоминали то, что им приходится видеть.
Агата узнала мой голос, потому что, пытаясь ее остановить, я, сама того не зная, закричала , направив крик  только на нее. Агата услышала его, и это как-то повлияло на химию ее мозга, будто перезагрузив его.
Мои способности активировались страхом за жизнь друга: в первый раз это был погибающий Гаспар, чье воспоминание о том, что произошло в медицинском центре, все это время хранилось где-то на задворках моего сознания, подавленное стабом как и сами способности; во второй раз это был Берт, которого чуть не забрала Красная смерть.
Профайлер во втором поколении, внешне ничем не отличающийся от обычного человека, – вот он, секрет, который пытался спрятать ученый; профайлер, который может рассказать о том, что он видит.
Профайлер, который может рассказать, что Свободный Арголис – это ложь; что это история, выдуманная Министром для того, чтобы повести нас против наших же семей во имя его мести за погибший город. Но все с самого начала пошло не по плану: он рассчитывал на помощь Электо, но, придя в бункеры, не обнаружил ее. Электо очнулась лишь через два года после нашего прибытия.
И она не стала бы помогать Министру – это я знаю точно. Не после того, что он уже сделал, и не с тем, что он сделать собирался.
Взгляд выхватывает группу силентов, которую все никак не выведут отсюда. Это Министр лишил их нормальной жизни. Они не потеряли себя, пытаясь спасти нас, – их предусмотрительно отравили еще в Арголисе, чтобы перестраховаться. 
Моя собственная ярость, подпитанная Агатой, вновь возвращается ко мне, многократно усилившись, и я чувствую крик, что зреет в груди Агаты… или же в моей? Ярость застилает глаза, и я знаю, как от нее можно избавиться, нужно только закричать, но…
Нельзя. Не сейчас.
Но я не могу перестать чувствовать то, что чувствую; это уже не шум подавленных способностей, с которым можно было бороться, теперь это гораздо сильнее меня. Собравшись с остатками рассудка, я оглядываюсь. Людей все еще слишком много. Закричит одна из нас – и вторая отзовется; и тогда мой секрет станет известен всем. И я знаю, что Агата уже не в силах сдерживаться, ее ярость обжигает меня подобно бушующему пламени.
Она все еще держит меня за руку; провернув ладонь, я обхватываю ее предплечье в ответ, прикрывая глаза.
Ярость – это пламя.
Когда-то оно пугало меня, но теперь я могу его контролировать; сосредоточившись, я вызываю в памяти ощущение колесика горелки, которое обхватываю пальцами, постепенно убавляя огонь, усмиряя его, делая тише, спокойнее…
Не сейчас, Агата.
– Не сейчас, – выпуская мою руку, повторяет она, как эхо. Даже не открывая глаз, я знаю, что ее ярость затихла, но не ушла, нет: она спряталась, чтобы в нужный момент вернуться во всей своей силе. Знаю – потому что чувствую то же самое.
– Не сейчас, – вновь говорит она, цепляя на лицо невыразительную маску профайлера.
– Не сейчас. – Мои слова звучат как обещание.

#Эпилог

Допросы идут уже третий день. Допрашивают весь Корпус, и тем, чья очередь еще не пришла, разрешают покинуть казармы только для того, чтобы ровным строем проследовать в столовую. Я притворяюсь, что нехорошо себя чувствую и, так как я все еще состою на учете у доктора Константина, перед допросом меня отправляют к нему на осмотр.
Мне выделяют всего лишь десять минут. В допросную приходится отправиться сразу же после медблока.
Мой допрос ведут два капрала в присутствии профайлера, невысокого молодого человека немногим старше меня. Глаза расспрашивающей меня девушки затуманиваются, и она, вздрогнув, прерывается на полуслове, с подозрением оглядываясь на седовласую: похоже, капралу уже приходилось слышать крик . Впрочем, сейчас проф молчит.
Кричу  я.
Константин был прав – эффект крика  кроется не в звуке; его воздействие начинается еще до того, как профайлер открывает рот. Крик  беззвучен всего лишь несколько мгновений, поэтому мне приходится как следует сосредоточиться, чтобы вовремя остановиться. Я кричу  – и молодой человек оседает на стуле, вызывая испуганные возгласы капралов; впрочем, он достаточно быстро приходит в себя.
Берилл. Это имя, которое ему дали.
Второму капралу, который возобновил допрос, даже невдомек, что, отвечая на его вопросы, я веду беззвучный диалог с сидящим рядом с ним седовласым.
Я чувствую радость Агаты – этот профайлер ей знаком, они уже слышали друг друга прежде, до того, как их начали травить процином.
Подожди, Агата. Скоро, совсем скоро мы услышим их всех, и теперь их даже больше, чем ты помнишь.
Но пока что нужно затаиться. Общаясь между собой, Агата и Берилл не используют слов – только образы и эмоции, поэтому мне приходится приложить все свои силы, чтобы донести до Берилла необходимость притворяться, будто ничего не изменилось, будто он все так же одинок. К счастью, Агата оказывается достаточно умной для того, чтобы тут же не раскрыть Бериллу все положение дел: вряд ли он сейчас сможет сдержать свою реакцию.
Я чувствую все то же, что чувствуют Берилл и Агата, и вижу то, что видят они; и точно так же я открыта для них. Я слышу отзвуки того многоголосия, что прежде звучало в сознании каждого седовласого, помню, как это – быть частью большого целого, как это – быть повсюду. Наверное, так же ощущала себя Электо, подключаясь к системам…
Я сосредотачиваюсь на словах капрала, приглушая ощущения Берилла и Агаты. Он наконец-то подошел к тому, ради чего и ведутся все эти допросы.
Он спрашивает меня о Линкольн.
Нам сказали, что капрал Линкольн погибла, сражаясь с малодушными. Очередная ложь.
Линкольн и есть стрелок, что убил Бенедикта. И пока что она еще жива; ее держат на каком-то техническом уровне, пытаясь вытащить из нее сведения о малодушных.
Я знаю это, потому что чувствую не только Агату и Берилла, но и ее; эта струна звучит в моей голове совсем тонко, едва слышно. Я не могу дотянуться до Линкольн, но все равно улавливаю эхо ее эмоций.
Я не единственный профайлер во Втором поколении. Линкольн такая же, как и я.
Но она даже не знает, что коснулась моего сознания.
Каждый раз, когда ее начинают пытать, – я чувствую это.
Наши родители, Первое поколение, были носителями спящего гена, который, пробудившись в процессе Ускорения, вмешался в развитие мозга, внеся свои изменения; отсюда и появилось сходство профайлеров с силентами в неумении говорить и мыслить, как обычные люди. Но Второе поколение наследует этот ген уже разбуженным, и мозгу в ходе Ускорения не приходится перестраиваться, потому что он обладает всеми необходимыми структурами уже с момента рождения.
Все это Константин успел пояснить мне за те несколько минут, что у нас были.
Сначала он даже отказался меня принимать. Он и вправду был не в состоянии – уже с порога я поняла, что доктор принял внушительную дозу алкоголя и, как я заподозрила, стаба… впрочем, это простительно, учитывая, что ему пришлось провести более сорока часов наедине с мыслью о том, что Линкольн больше нет в живых.
Мне пришлось закричать , чтобы заставить его поверить. «Это все объясняет», – сказал он, резко протрезвев.
Действительно, это все объясняет .
Вот почему я смогла пережить Ускорение по схеме «человек – человек» и полностью усвоить чужие воспоминания; вот почему я так быстро адаптировалась к нейросвязи: мозг профайлера обладает гораздо большей пропускной способностью.
Вот для чего ученый выбрал исходником девушку, которая собиралась стать Смотрителем, – он спрятал меня среди тех, на кого редко смотрят, окружив едва слышными эмоциями силентов, которые сдерживали мои способности. Думая, что читаю лица, я считывала эмоции, сопоставляя их с тем, что видела.
Вот каким образом Линкольн смогла занять место помощника Справедливости. То, что процесс Ускорения был прерван, отразилось на ее способностях, заметно ослабив, и она направила их на то, чтобы скрыть свои мысли от профайлеров и манипулировать их восприятием. Она знала, что основой Свободного Арголиса была ложь, – допуск к закрытой информации и эмпатические способности, пусть и ослабленные, сделали свое дело.
Это Линкольн поддерживала связь с малодушными и помогала их сторонникам.
Когда капрал спрашивает, что я могу сказать про Линкольн, то я отвечаю, что помню лишь то, как она чуть было не вылила свой напиток на мое праздничное платье, – и допрос заканчивается.
Выйдя к коридору с лифтами, я обнаруживаю, что там появились три больших портрета с широкими траурными лентами. Со стен на меня смотрят командор Бенедикт, незнакомая мне пожилая женщина, видимо, погибшая в давке, – и Линкольн.
– Ее пытают? – ровным голосом интересуется Константин, не сводя взгляда с одного из портретов. Сейчас доктор выглядит так, будто это вовсе не он еще меньше часа назад, замотавшись в одеяло, валялся в забытье на полу развороченного медблока.
Удивительно, на что способно возвращение тех, кого мы любим.
– Мы вытащим ее, – говорю я едва слышно.
– Мы даже не знаем, где ее держат. – Константин продолжает сохранять все то же бесстрастное выражение лица, и я даже невольно восхищаюсь им, чувствуя силу урагана, что сейчас бушует внутри него. Я слышу надежду и ненависть, очень много ненависти – к уже мертвому Бенедикту, к тому безымянному ублюдку, что сейчас пытает Линкольн… пока что  безымянному.
Я слышу холодную решимость. Константин убьет его, убьет всех, кто к этому причастен, – а я не стану ему мешать.
– Мы – нет. – Я застываю, почувствовав, как присутствие Берилла в моей голове становится более заметным. – Подожди-ка…
Берилл в ярости, и ему все труднее это скрывать, все сложнее остановить рвущийся крик; его сдерживает Агата, помогая справиться с яростью, – точно так же, как я помогла ей на празднике. То, что может один профайлер, могут все.
То, что узнал один профайлер, могут узнать все.
И прямо сейчас Берилл находится рядом с капралами, которые отчитываются после очередной серии допросов человеку в форме командора. Человеку, который еще совсем недавно с мнимой заботой утирал кровь с разбитого лица Линкольн, светским тоном интересуясь, какую кость стоит сломать следующей.
Волна образов, воспринимаемых сейчас Бериллом, накрывают меня с головой.
– Блокнот, – выдыхаю я, слепо протягивая руку куда-то в сторону Константина. – Блокнот, что ты вечно таскаешь в кармане жилета. Дай сюда.
Берилл понимает, что именно я хочу найти и, подавив собственные эмоции, сосредотачивается на человеке напротив, уже куда более аккуратно перебирая его воспоминания. Константин вкладывает в мои руки карандаш и раскрытый блокнот, на котором я, не глядя, вывожу числа, которые показывает Берилл.
Номер уровня. Номер помещения.
– Через полтора часа там никого не будет. – Я возвращаю Константину его блокнот.
– Кажется, я знаю, где это, – хмурясь, говорит Константин, вглядываясь в мои каракули. – Но если это то место, о котором я думаю… – Он качает головой. – Там защита вроде той, что стоит у меня: лифт на этом уровне даже не остановится, если нет допуска.
Я широко улыбаюсь, потирая браслет на своем запястье. Любые двери. 
– Через полтора часа, – с нажимом повторяю я, – мне вновь станет нехорошо, и я спущусь на твой уровень. Встретимся там.
В глазах Константина отражается удивление, но он все же кивает в ответ на мои слова. Он провожает меня взглядом, пока я иду к лифту. Есть кое-кто, кого мне нужно навестить прямо сейчас.
Линкольн не видела всей расстановки фигур на поле боя, ошибочно полагая, что за всем стоит Бенедикт, и даже не подозревая, что он является лишь еще одной фигурой в руках Министра. Линкольн не знала, против кого играет.
Но теперь знаю я.
Впрочем, я – не игрок, это не моя роль; есть лишь один человек, способный выйти из этой игры победителем.
Линкольн выбирала союзников очень осторожно. Она так и не смогла выяснить, замешан ли Кондор в происходящем, не смогла понять, на чьей он стороне; вот только Кондор даже не знал о существовании этих сторон.
Министру давным-давно стоило избавиться от Кондора. Расчет Амалии оправдался, но Министр зря перестал воспринимать его как опасность. Правда о Свободном Арголисе может сломить Кондора, но я не позволю этому произойти. Кондор – человек войны, человек сражения; и сейчас такой человек нужен нам как никто другой.
Только Стратег может помочь нам вернуться домой.
А я… нет, мы  – мы поможем ему.
У меня нет своего имени, поэтому я продолжу пользоваться тем, что досталось мне вместе с воспоминаниями о прошлом. Но я – не Арника; я существую и всегда существовала отдельно от нее. Я – это принятые мною решения, я – это пройденный мною путь и то, что еще ждет меня впереди.
Справедливость слишком долго была безмолвной, но теперь я – ее голос, который рано или поздно придется услышать каждому.
Еще до того как створки лифта открываются передо мной, я знаю, что из него выйдет группа помощников Справедливости вместе с профайлерами.
На Агате сегодня очередной гигантский белый свитер; он удобный, но немного колется. Мы с ней встречаемся глазами, и она улыбается так, чтобы это успела увидеть только я, – едва заметно, уголком рта.
Белые начинают – и выигрывают; ваш проигрыш, Министр, предопределен и неизбежен.
И да наступит время Справедливости.